Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
— Революция произошла, Евграф Лукич! Теперь казна, как вы выражаетесь, и будет сама по себе — большим купцом! Казна в руках трудящихся! Зачем же ее усмирять?
Левый глаз сверлил Коршунова пронзительно, болезненно, Евграф Лукич не счел возможным возражать, видя такое нездоровье. Подумал, сказал обиняком:
— Большой купец растет с малого… Русский человек, господин Ленин, покуда еще — не хозяин. Надо его хозяйствовать приучить, выгоду видеть в хозяйстве, а не в случае… Мой отец из крепости поднялся. А чем поднялся? Трудами…
Ленин сощурился:
— Это чьими же трудами?
— Своими-с…
— Так уж!
— Да уж как есть…
— Евграф Лукич! — звонко сказал Ленин, нетерпеливо хлопнув по подлокотнику. — Усмирить казну, как вы выразились, значит, поставить ее под контроль определенного класса. Налог представлял собою политическую тайну царской власти. Трудящиеся не знали, не ведали, сколько шкур с них сдирают и для каких целей. А промышленники — знали! И в этом они были едины с властью!
Сказал — как выбранил.
Коршунов выслушал, посмотрел на книжные вертушки — вспомнил, наконец: пятигорский князь Джорджадзе поставлял эти вертушки всем адвокатам России. Наложенным платежом. Подумал, сказал:
— Не знали, господин Ленин…
— Знали, Евграф Лукич, знали! И хотели отнять право на косвенный налог. Уж больно был заманчив! Оттого и желали революции! Ответственного министерства! Ответственного перед кем? Перед капиталистами! Перед тем же налогом с оборота! Вы изволили верно заметить, что не капитал состоял при вас, а вы — при капитале. А капитал, это — результат эксплуатации трудящихся масс! Вот так! А теперь массы сами овладели результатом своего труда. Усмирять, как видите, некого… Кроме, разумеется, воров, прилипших к революции…
— То-то и оно, — вздохнул Коршунов.
— Но, — метнул пальцем Ленин, — с ними расправа короткая! Давайте о деле!
— Извольте… Теперь все в казну взято до последнего гвоздя… И при каждом гвозде — комиссар стоит… Он ведь сторожит гвоздь этот не от ржавчины, а от другого комиссара…
— Да, — посерьезнел Ленин, — комиссаров у нас больше, чем гвоздей.
— То-то и оно… Как тут — торговать? Пока один от другого стережет, третий и понес гвоздь тот на Сухаревку, пока не заржавел, то есть пока в нем хоть какая товарность имеется…
Ленин поморщился:
— Ну, положим, Сухаревку мы закрыли…
— Не прогневайтесь, господин Ленин, нельзя в России Сухаревку закрыть. На Трубной соберется… Пока есть казна, будет и Сухаревка… Русский человек по нутру своему — казнокрад. А теперь, когда все — в казне…
Ленин не дослушал, откинулся в креслах и сощурился на Евграфа Лукича:
— А у вас воровали?
— Нет-с, господин Ленин.
Ленин снова сдвинул бровями и снова приложил ладошку к правому глазу:
— Ну так уж и нет?..
— С казенных заведений больше тащили…
Ленин попытался было отвести ладошку, но, должно быть, боль не унималась. Коршунов посмотрел сочувственно, Ленин заметил это, однако ладошки от глаза не убрал:
— Но с казною имели дело подрядчики? Они, вероятно, и воровали?
— Делились, господин Ленин. С чиновниками делились. Иначе подряд как получишь?
— И вы делились? — напрямик спросил Ленин и отвел, наконец, ладонь.
Коршунов вздохнул:
— Я, господин Ленин, откупался от мздоимцев, не скрою. Однако хлеба с ними не делил… Большой купец выгоды в казнокрадстве не искал. Его выгода была в ином — в обороте капитала, а казна обороту препятствует. Пожива казны — косвенный налог…
— Мудрено, — сказал Ленин и посветлел лицом — должно быть, боль головы отпустила его, — мудрено…
Коршунов глянул в его лицо пытливо:
— С хозяином, господин Ленин, беда… У мужиков рядышком с моей фабрикой тридцать четвертей урожай был, а у владельцев — пятьдесят-с… На одной земле…
— Правильно! — дернулся к нему Ленин. — Правильно. У владельцев — машины, у мужиков — соха!..
— Плуг-с, — поправил Коршунов. Ленин пропустил поправку мимо, будто не слышал:
— Вот мы и дадим мужику машины!
— Примет ли? — усумнился Коршунов.
— Примет! Непременно примет! Нам нужны фабрики сельскохозяйственных машин! Много машин! Нам понадобится сто тысяч одних тракторов!
«Многовато, — подумал Коршунов. — Поломают, чай, тракторы эти… Разве что — сто тысяч не жалко… Да где возьмет?»
— Ничего вам пока сказать не смею, господин Лепим, — надо приглядеться, — отвернулся к книгам Коршунов. — Сейчас эту нэпу вы затеяли, будто — дело… Общину рушить надо… Петр Аркадьевич, царствие ему небесное, затевал хутора… Понимал — основа государства в хозяине… (Вглядывался настороженно — не обидит ли сравнением? Ленин слушал с потаенной усмешкой.) В капиталисте, стало быть… Да ведь вот как обошлось… Не уважал царь-государь капиталистов… Мы ведь революции ой как желали…
Ленин неожиданно, не сгоняя усмешки, а лишь добавив омерзения, выпалил:
— Ваш Петр Аркадьевич — вешатель!
«Вы — ангелы», — подумал Коршунов и сказал, разводя руками, как бы объясняя и прошлое и настоящее:
— Россия-с… В рай не идет, упирается… Кто нетерпелив — на веревке тащит…
Сдавил для примера шею и спохватился — не взболтнул ли лишнего? Улыбнулся лукаво — мол, брякнул от глупости, тебя-то в виду не имел, Боже упаси:
— Что было, то было, господин Ленин…
Ленин слушал хладно, тарабаня пальцами по подлокотнику. Пальцы клацали влажно, как бы прилипая к коже. Надо было выбираться из неловкости. Ждал — прикроет глаз или не прикроет. Должно быть, боль отпустила Ленина. Коршунов и сам почувствовал облегчение:
— Будет интерес, господин Ленин, будет и хозяин, будет хозяин — будет и богатство… Нэп даст силу государству. (Хотел добавить — «ежели не передумаете», но воздержался.) Поживем — увидим… Надо приглядеться…
Ленин опять оживился:
— И хорошо! Поживите! Не торопитесь удирать… Я о вас много слышал, Евграф Лукич… Вы фигура примечательная в русской промышленности… А взгляды ваши мы перетерпим! Не такое терпели…
Евграф Лукич счел подходящим пошутить:
— Взгляды… А обозвали — марксистом… Что же, и Маркс этот — подкачал?
Ленин опять засмеялся, но уже не весело, а устало:
— Вы, дорогой мой, скорее синдикалист навыворот…
Коршунов взбодрился, подхватил мудреное слово
— Вот как? Синдикалист? Не слыхал-с… Это же вроде кого?
— Вроде Евграфа Коршунова! — без улыбки отрезал Ленин и снова прикрыл глаз. — Вам дадут бумагу чтоб комиссары вас не трогали. И — поживите… Может быть, вы придете к нам!
Двадцать второй год
144
Евграф Лукич добрался с сильной бумагой до губернского города — посмотреть, что к чему, как обещался, в Москве.
Остановился он в гостинице «Версаль». Так она называлась в мирное время, так же и сейчас.
При гостинице имелся трактир. Евграф Лукич вошел в помещение надымленное, разящее жареным, гремящее музыкой и пением
