Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Ну? — прогремел главный чекист, не глядя на неказистого буржуя в расстегнутой поддевочке и в богатейском суконном картузе с высокой тульей.

Евграф Лукич картуза не снял, а, ни слова не говоря, полез в кармашек кителя доставать сильную бумагу. Достал, не спеша бережно развернул — только что не разгладил, не на чем было — и протянул лицевою стороной главному чекисту.

Главный чекист, соблюдая всеми мышцами лица — что бровями, что чистым без морщин лбом, что тяжелыми мясистыми губами — приличную гневную строгость, посмотрел на Евграфа Лукича мимо бумаги:

— Ну — чего? Чего ты мне показываешь? Фамилие!

— Тут сказано, — тихо, но безбоязненно ответил Евграф Лукич, любуясь безопасным гневом главного чекиста.

— Сказано! — распалял себя главный чекист. — Что там сказано?

Евграф Лукич подумал, что детина, очень может быть, неграмотный, а посему, пряча усмешку, обернул к себе бумагу и, держа ее подальше от глаз, стал читать:

— Охранная грамота. На основании постановления Совета Народных Комиссаров от перьвого…

— Дай сюда! — громыхнул главный чекист и протянул ручищу, отчего пиджак соскользнул с косоворотки.

Коршунов протянул бумагу, но, прежде чем принять ее, главный чекист поправил пиджак и опустил руки, бросив стоять фертом. Бумагу он принял, придерживая лацкан левой рукою.

Прежде всего главный чекист посмотрел на штамп и увидел, что штамп правильный.

Бумага была отпечатана на машине, а внизу, подо всем напечатанным прогнана была тонким пером снизу вверх, уменьшаясь буквами в два приема, хорошо знакомая подлинная подпись.

Главный чекист кашлянул и стал читать вслух, грамотно, бегло, не по складам, как ожидал Коршунов.

— «Охранная грамота. На основании постановления Совета Народных Комиссаров от первого дробь одиннадцатого одна тысяча девятьсот двадцать первого года выдается эта охранная грамота гражданину Евграфу Лукину Коршунову, пятидесяти двух лет, который, являясь долгие годы организатором производства в России, сочувственно относился к Революции и революционерам».

Здесь главный чекист посмотрел на Евграфа Лукича с некоторым удивлением, однако, ничего не сказав, продолжал читать бумагу:

— «Гражданину Евграфу Лукину Коршунову предоставляется право посещения и ознакомления с деятельностью промышленных и торговых предприятий Республики. Всем советским властям предписывается оказывать гражданину Евграфу Лукину Коршунову содействие в деле охраны как его самого, так и его имущества. В случае передвижения его по Российской Социалистической Советской Республике всем железнодорожным и пароходным властям предписывается оказывать гражданину Евграфу Лукину Коршунову возможное содействие в деле получения билетов на поезд и предоставления места в поездах…»

По мере чтения строгость покидала главного чекиста, лицо его обмягчалось добродушием. Подпись он уже не прочел, а как бы объявил звонко, зазывно, оглядывая находившихся в комнате победительно.

— Отчего ж мы стоим? — спохватился главный чекист. — Присаживайтесь, гражданин!.. Конечно, нужно понять… Имя ваше небезызвестное… А вы знакомы с товарищем Лениным?

Он еще раз осмотрел бумагу, почтительно сложим ее по потертым сгибам, отчего пиджак его снова полез с косоворотки, двинул здоровенными плечищами и, придерживая лацкан, протянул бумагу Евграфу Лукичу.

— Фабрику свою смотреть будете?

— Да уж не мою, народную, — поправил Евграф Лукич, присаживаясь на старый венский стул из своей конторы.

— А вы же — сочувствующий? — легко показал пальцем на карман Коршуновского френчика главный чекист.

— А как же! — охотно откликнулся Евграф Лукич, застегивая гладкую железную пуговицу.

И тогда чухонец, растянув неживые губы в улыбку, сказал:

— Извиняемся за приставленное оружие…

— Пустяки, — улыбнулся Евграф Лукич, на что чухонец возразил:

— Пустяки, но — стреляет…

И — главному чекисту:

— Сведенья были чрезмерные… Как будто гражданин этот ворвался к гражданину Гурьянову и душил его… Ворвался с оружием.

— С каким оружием? — насторожился главный чекист.

— То-то, что ни с каким! — кашлянул чухонец.

— У страха большие глаза!

145

Евграф Лукич ходил по губернскому городу, вспоминал бывшее, узнавал дома, в которые хаживал.

Возле ашугинского особняка (хлебные ссыпки, пароходное общество) Евграф Лукич увидел странную коляску— должно быть, с ребенком. Плетеная корзинка на велосипедных колесах. Колеса были велики, несуразны. Коляска была явно самодельная. Евграф Лукич подумал — пора бы заводить фабрику детских экипажей: страна утихомирилась, сейчас дети пойдут, природа не дремлет, надо же восполнить народные потери за семь лет беспощадной стрельбы, рубки, пожаров, голода. Колесики надо — поменьше, чтоб приятно было смотреть, а корзиночка — ничего, уютна. Он даже сощурил глаз, подсчитывая — сколько, к примеру, колясок можно выдать за месяц, какова цена (надо, чтобы — доступна была). И вдруг усмехнулся: размечтался по-старому, а время-то новое. Какая еще такая фабрика…

Люди посмеивались над коляской — экая ерунда, придумают же несуразицу!

Коляску толкала молодая дама — должно быть, мамаша. Толкала гордо, не глядя на народ.

Евграф Лукич присмотрелся и ахнул: Юдифь!

Он подошел, заглянул в корзинку. Там посапывал младенец, закутанный так, что только соска торчала из одеяла, где личико.

— Ну вот, — сказал он, — вот и встретились…

— Евграф Лукич! — вскрикнула Юлия Семеновна и схватилась за щеки.

— Он самый… Ну — покажись, покажись… Как же ты живешь-то?..

— Я замужем! — сказала Юдифь, глядя в лицо Евграфа Лукича с вызовом. Евграф Лукич даже удивился, что вызов сей никакого неприятного чувства в нем не всколыхнул. Ни зависти, ни ревности, а одно снисхождение.

— Так, догадываюсь, — усмехнулся Коршунов, — давно знаю…

— Нет, — сказала Юдифь и порозовела, не отводя глаз, — не знаете… Я — второй раз замужем.

— Неужто овдовела?! — испугался Евграф Лукич.

— Нет! Не овдовела.

Коршунов развел ручками:

— Ну-у-у… Эк тебя свобода-то взбодрила! И по какой же линии ты теперь?

Юдифь почувствовала насмешку:

— Не важно.

— Ну что же, — согласился Коршунов, — исполать…

— Мой муж — председатель губисполкома.

— Комиссар! — всплеснул руками Евграф Лукич. — Вот это — дело! Ну, а позволь спросить — Павел Михайлович где? Сказывали, жив он…

— Не знаю! Теперь это не имеет значения.

«Вот когда в тебе девчонка-то проклюнулась, — подумал Коршунов, — будто ты наоборот росла! Сперва-то в девичье стыдливое время все умничала — философия, эмансипация… А как бабою стала — так снова в детство по разуму… Не имеет значения… Мать моя! Как же ты стыд-то миновала? Стыд-то — он между детством и женством — не так ли? А у тебя будто сперва было женство невинное, а теперь вот наступило детство бесстыжее…» Юдифь смотрела на него, как на чужого. Да Коршунов и не пытался вспомнить ее такою, какой охватила она его сердце давно-давно, еще в той жизни. А может, и это лишь привиделось, как и жизнь, нелепо застрявшая в памяти?

*

— А то оставайтесь, Евграф Лукич, — сказал Иванов, весело вглядываясь в Коршунова.

Коршунов глаз не отводил, только слегка сощурился, как всегда делал, обдумывая