Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев
И еще увидел Евграф Лукич с краю стола игрушку — статуэтку: обезьяна разглядывает мертвую голову человеческую. Смотрит в пустые глазницы, лапу к морде прижала от изумления. Должно быть, смысл сей сценки был философский, но Евграф Лукич ощутил все же не философию, а неприятность: так-де и в мой череп глянет когда-нибудь мерзкий зверь…
— Вот посадите его на недельку в тюрьму — подумает! — крикнул Ленин в черный рожок и клацнул трубкой по рычагу.
И, странное дело, после этого будто повеселел. Засеменил к выходу, приоткрыл дверь, приказал барышне «не соединяйте!» и назад, в мягкие кресла. Сел, откинулся, блеснул запрятанными глазами с лукавством:
— Слушаю вас, Евграф Лукич.
Евграф Лукич слегка развел руками:
— Явился, как приказано…
Ленин наклонил голову к плечу:
— Кто ж это вам посмел приказывать?
Коршунов встретился глазами, не отводя, сощурился, вглядываясь, хмыкнул. Ленин тоже вглядывался в его глаза, не отводя, и тоже хмыкнул.
И вдруг Евграф Лукич отметил про себя, что, собственно, говорить с этим нежданным-негаданным повелителем России — и не о чем! Нету дела к нему, а без дела — какой разговор? Евграф Лукич опасливо словил себя на том, что никак не может сравнить этого крепкого, шустрого и, должно быть, весьма лукавого, стало быть, весьма опасного явленца с государем, хотя власть его была именно государская. Тот был как бы символ (вспомнил, как жевал огурчик в Могилеве), этот же отнюдь и не символ, что само по себе необыкновенно, и как бы человек безо всякого помазанья, в пиджаке, под коим — тело с людским духом — вселенский адвокат, который силен в хитросплетениях, как дьявол. И явился он не порядком вещей, а как бы ниоткуда, из шутейных дел, из витийских забав, как бес из табакерки. Был он забавен своим появлением, власть его была как бы потешной, играливой, но весь ужас состоял в том, что кровь она лила всамделишную, казнила незатейливо, обыкновенно, не ведая предела своей потехе.
Как же его величать-то? Правителем? Деятелем? Товарищем? Ныне товарищ — кромешное, опричное слово, тайное, воровское, компанейское — стало вдруг государственным, высоким, превосходительным, клеимым ко всякому, кто наг и благ и у кого наган в руке.
И так они смотрели друг в друга некоторое время, весело проницая, как бы оценивая и никак не скрывая этого. Но Коршунов, не забывая, кто хозяин, кто гость, посерьезнел первым:
— Надо полагать, господин Ленин, зван я сюда для дела…
— Надо полагать! — подтвердил Ленин, как брякнул, тряхнув головою резко и весело.
— А дело мое — торговое…
— Прекрасно! У нас — тоже! Вот вы нас и научите торговать!
Евграф Лукич опустил голову, легко прихлопнул коленку:
— Извольте-с… Научить мудрено, ежели нет охоты… А коли охота — почему не научить? Чем торговать-то?
— Всем! Хлебом, углем, металлом, лесом — всем! Но — чтоб не продешевить…
И вдруг сдвинул бровями, как от головной боли, и приложил ладонь к правому глазу, отчего левый засверлил буравчиком.
Коршунов вздохнул:
— Господин Ленин, так ведь как торговать, когда все это теперь будто бы — казенное?
— Вот именно, что казенное! — подтвердил Ленин.
Коршунов слегка развел руками, посмотрел на свои сапоги и сказал:
— Так ведь кредиты вы будто аннулировали… Как же торговать?
— Военные кредиты! — кинул пальцем левой руки Лепим. — Трудящиеся не намерены платить долги, которых не делали! Они не намерены платить за войну, на которой погибли миллионы!
Коршунов поднял голову:
— Так-то оно так… Но ведь торговое дело — на книгах стоит:.. Дебет-кредит… Ведь сочтут неспособность к платежам… Не станут торговать…
— Не сочтут! — отмахнулся Ленин. — Не сочтут! Забудут! Станут!
Евграф Лукич читал в «Известиях» ноту новой власти, в коей объявлено было признание обязательств по займам царского правительства, однако только до четырнадцатого года. За войну Ленин платить никак не желал. А ведь были и в войну кредиты. И немалые.
— Как же — забыть, господин Ленин? — удивился Коршунов.
Боль, должно быть, отпустила Ленина, он даже брови приподнял от облегчения и отнял руку.
— Не мне вам объяснять природу капитализма, Евграф Лукич! Станут торговать! И уже торгуют! И продадут нам все, что мы пожелаем! Даже веревку, на которой мы их благополучно повесим!
Он рассмеялся не то от облегчения, не то от своей шутки, но вдруг снова приложил ладонь к глазу, обрывая смех.
Коршунов вздохнул. Ленин сказал:
— Вы нас научите, как внутри торговать… Там у нас монополия! А вот тут…
Коршунов снова посмотрел на свои сапоги:
— Казна, господин Ленин, всегда продешевляла в торговле не в пример хозяину…
— Это почему же?
— Соблазну больше-с… Сама по себе казна не торгует, а торгуют люди, к ней приказанные. А люди эти — не наживали, они к готовому приставлены. Им все само идет — подати, акцизы, подушные… Сами видите: не свое и — много… Кто не соблазнится? Казна торговле помеха. Большому купцу она — гири на ногах… Мы ведь, промышленники то есть, революции хотели для чего? Чтобы казну усмирить…
Коршунов поднял голову и увидел озлившееся, заскучавшее скуластое лицо — хоть вставай и уходи, ежели выпустят. Ленин молчал хладно, глядел узкими щелками, не впиваясь, а будто скользя небрежно, гадливо, к и на таракана.
Но Коршунов не сробел, продолжал разговор, как бы не видя неудовольствия:
— Считался я миллионщиком, а вы пришли, и — но думать — нету меня? А меня ведь и не было! Капитал мой был, а не я… Вы что сделали? Вывеску с меня сбили «Коршунов и сын». Родитель мой, царствие ему небесное (перекрестился мелко по груди), приколотил вывеску, а матрос прикладом сшиб… А с чего сшиб-то? С хлебной ссыпки сшиб, с пароходов сшиб, с заводов сшиб…
— Нуте-с, нуте-с, — качнулся вперед Ленин, и узкие щелки его блеснули, гадливость сошла с лица. Коршунов кашлянул:
— Вы не капитал у меня отобрали, а меня у капитала… Капитал, господин Ленин, сам по себе растет… Его и пропьешь, а он все равно есть — только под иной вывеской. Я состоял при капитале, а не капитал при мне…
Ленин неожиданно всплеснул руками, хлопнул по толстым, как лошадиные зады, кожаным подлокотникам, откинулся назад, рассмеялся, должно быть, веселее, чем желал:
— Евграф Лукич! Да вы — марксист!
Однако в смехе этом никак не слышалось насмешки, а как бы поощрение, говори, мол, Евграф Лукич, нету у меня на тебя сердца ни государственного, ни иного. Уважил.
Коршунов подождал, пока отсмеется, и сказал:
— А это уж вам виднее…
— Да-с! — подтвердил Ленин, — Нам — виднее!
Он оживился, хотел было
