Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1 - Жорж Тушар-Лафосс

Версаль! Воскликнул Лавалетт. – Мессир Шатонеф говорит разумно: мать должна уважать венчанного сына. Нунций Барберини подпишет нам духовную декларацию, а если нужно, то достанет и папскую буллу. Пожалуй, он достал бы утверждение и еще выше, но посланные, отправляемые туда, не возвращаются.

В то время, как оба кардинала спешили по версальской дороге, Шатонеф, которого живо задело обещание государственной печати, пошел засвидетельствовать через членов парламента, что король может освобождаться от законов общественных; отвергать законы природы и при надобности сделаться палачом родной матери. Это-то постановление и важно было для Ришельё.

Между тем все считали падение министра неизбежным, каждый оттачивал свое оружие, чтобы поразить его; но один честолюбец протягивал уже руку за его наследством. Заблуждение было непродолжительно; в тот же вечер пришло известие, что Ришельё остался на своем посту. На другой день, 11-го, Марилльяк, государственный канцлер, был арестован и под сильным конвоем отвезен в замок Шатоден. Принцесса Конти и маркиза Фаржи были сосланы; той же участи подверглась и Герцогиня Эльбеф. Наконец придверник кабинета, Эпин, поскакал в итальянскую армию с собственноручным королевским письмом к маршалу Шомбергу, которому приказывалось арестовать своего товарища Марилльяка.

Берингейм, королевский камердинер, тот самый, которого Людовик сделал поверенным своего бессилия, был выслан немедленно почти заграницу с коварством, по истине оригинальным. Призвав его к себе в кабинет, Ришельё объявил ему, что он назначается в итальянскую армию генерал-майором: чиновник немедленно принес патент и приказ. Вместе ему вручили и запечатанное письмо к Шомбергу, в котором заключалась – как ему сказали – отличная рекомендация относительно его будущности. Действительно, маршал, распечатав это письмо, объявил бедному Берингейму, что он лично привез приказание о своем изгнании, и честный Шомберг прибавил со слезами на глазах, что в исполнение королевской воли, он принужден немедленно выслать его из французского лагеря. Положим этот обман сохраняет еще некоторым образом тогдашние придворные формы; но что сказать о собственноручном приказании Шомбергу арестовать товарища? Послание это начинается следующим образом: «Кузен! Маршал Марилльяк писал здесь вещи, весьма оскорбительные для вас». Не слышится ли здесь рыночный торговец, подстрекающий в видах своей пользы, одного соседа против другого? Если слог, как говорят, обличает человека, то какое же можно иметь понятие о Людовик XIII?

Так окончилось это дерзкое политическое предприятие, результат которого обманул стольких людей, и которое по этому случаю названо было Днем обманутых – день замечательный в летописях, ибо дал ему мерку, на что он мог посягнуть.

Парламент, обманутый Шатонефом, не замедлил составить акт, в котором доказывалось, как доказывают ябедники, что гражданский закон не обязывает как главы, так и старших членов царственных семейств находиться в зависимости у матери и они без зазрения совести могли удалять ее из дому и даже держать в изгнании и заключении для пользы их дел. Казуисты по просьбе Лавалетта, решили тоже самое с богословской точки, в пользу Ришельё, который, чтобы легче примирить это постановление с небом, дал много денег в Сорбонну, а еще больше воинственному прелату. Запасшись двойным решением таких почтенных властей, Ришельё смело предложил Людовику XIII сослать Марию Медичи в Компьень и велеть стеречь ее в этом замке, прибавив, что если его величество хочет царствовать, то пора остановить интриги королевы-матери. Король не только, изъявил согласие на предложение министра, но и присоединился к его хитростям, которые последний употребил для вторичного заключения вдовы великого Беарица.

* * *

Когда двор переехал в Компьен для исполнения этого гнусного замысла, Мария Медичи отправилась туда без малейшего подозрения, ободренная почтительностью и ласковыми улыбками короля – коварные приманки, под которыми этот государь всегда скрывал черные замыслы. Подобный порядок всегда продолжался около двух суток, как вдруг перед рассветом Анна Австрийская услышала стук у двери своей комнаты. Непуганая и растерянная, и боясь какого-нибудь нового оскорбления со стороны свирепого супруга, она, однако же, приказала Бригитте отворить двери. Вошел Шатонеф, недавно облеченный в звание государственного канцлера. Черная одежда, строгое, хотя и красивое лицо, время, в какое он явился, недавние ссылки – все это удваивало ужас королевы: канцлеру стало жаль бедной государыни, трепет которой обнаруживался движениями одеяла.

– Успокойтесь, ваше величество, сказал он: я не приношу никакой вести, которая встревожила бы вас до такой степени.

– Но это наглое появление в моей комнате…

– Было необходимо для исполнения воли короля, моего государя. Государственные причины заставляют его оставить свою родительницу под надзором маршала д’Эстре, а ваш державный супруг ожидает вас теперь в капуцинском монастыре, где уже его величество набожно слушает обедню.

– Очень важное обстоятельство в подобную минуту, господин Шатонеф.

– Я обязан передать вам желание его величества, чтобы вы изволили оставить этот замок, не видевшись с вдовствующей королевой.

– В этом случае, господин канцлер, вы имеете право доложить королю о моем ослушании; королева Мария погружена в тяжелое торе, и мне было бы грустно думать, что она считает меня равнодушной к ее бедствиям.

– Ваше величество, отвечал Шатонеф с поклоном: – подобное чувство заставляет меня молчать об этом. Ожидаю вас на галерее; вам известно как державный супруг ваш не любит ни малейшего промедления в исполнении его воли. Вот все, что я осмелюсь сказать здесь.

– И этого довольно, мессир Шатонеф. Через несколько минут я к вашим услугам.

По уходу канцлера, Анна Австрийская накинула распашной капот; «в одной рубашке», как говорят современные хроники, побежала в комнату Марии Медичи, которая сидела на постели, уже зная о своей участи.

– Ах, дочь моя! воскликнула Мария, увидев королеву: – я снова под арестом! Разве король не бесчувственное чудовище?… Увы, что он хочет сделать со мной?

– Один Бог да кардинал знает эту тайну, отвечала Анна, обнимая свекровь.

– Неужели, дочь моя, небо не избавит нас от этого злодея!.. Я надеюсь только на вас, дочь моя… Теперь брат ваш король в мире с Англией.

– Тс! эти стены могут изменить нам… В вашем доме также как и в моем все служит Ришельё, все ему повинуется. Знайте, что все ваши слуги присягнули этому человеку.

– Да сохранит же нас Господь! воскликнула Мария рыдая. – Однако послушайте, дочь моя: маршал Бассомпьер обещал искренне служить нашему делу, доверьтесь этому преданному другу покойного короля, моего славного мужа.

– По-прежнему сойтись с ним относительно наших интересов… Прощайте, матушка, надейтесь на будущее. Вы знаете, что мы сходимся в общем чувстве ненависти к бесчестному кардиналу.

– Мне уже известна тайна, что этот злодей решился перевезти меня в Мулен, без сомнения для более строгого заключения… Но я напишу к тигру – моему сыну, что скорее подвергнусь последнему униженно, нежели решусь на это