Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1 - Жорж Тушар-Лафосс

– Хорошо, матушка, сказал он с некоторым увлечением: – я исполню лионское обещание.

– Государь! спасение вашей души зависит от этого: ангелы, по приказанию Всемогущего, записали вашу клятву… Кто знает, может быть, ваше чудесное возвращение к жизни зависело от этой клятвы! Кто знает, может быть, смерть снова занесет руку над клятвопреступником.

Людовик ХIII задрожал.

– Два месяца сроку, я прошу только у вас два месяца, сказал он глухим голосом.

– Это целая вечность! Разве же я не повержена в прах?

– Один только месяц, и кончится кредит Ришельё – так мне хочется показать вам скорее мое послушание.

– Подумайте только, что принц, ваш брат, просит куска хлеба за границей, избегая эшафота Шалэ, или тюрьмы, в которой отравили Вандома.

– Бога ради, не откажите мне в пятнадцати, днях.

– Какая у вас несчастная страсть к отсрочкам, когда в груди Анны Австрийской иссекают источники наследственности… Увы, это весьма чувствительная истина; ненависть, которую поддерживает Ришельё в вашем сердце, единственная причина, делающая вас ледяным относительно вашей супруги, и вы будете прозваны в будущем Людовиком Бессильным.

– Я всегда имел намерение оставить кардинала и возобновляю клятву;

– Исполните же ее немедленно, любезный государь! Парламенты ропщут, дворянство бунтуется, партии пробуждаются… Со всех сторон гремит гроза.

– Я дал королевское слово, этого довольно.

– Нет, Людовик, я знаю Плесси: если ему дать двадцать четыре часа, к вам в голову придут другие мысли – вас окружит кольцо змея-искусителя… Подпишите, сию минуту приказ об аресте кардинала, прибавила. Мария, подавая перо королю. – Не бойтесь нисколько тяжести дел. Марилльяк неподкупный. Марилльяк облегчит вас.

– Ну, подпишем, сказал с живостью король, подходя к столу, на котором уже приказ об аресте был приготовлен.

В этот момент дверь, выходившая в часовню и которой Мария не озаботилась велеть охранять, быстро отворилась… Явился Ришельё.

– Ах, вот он! – воскликнул Людовик XIII, растерявшись, и перо выпало из рук его.

– Подпишите, государь, – сказал холодно кардинал, поднимая орудие своего разорения и подавая его королю. – Подпишите, ведь это чудный почет сделаться несовершеннолетним в тридцать лет под опекой женщины и вероломного канцлера, преданного мятежному честолюбию Монсье. Подпишите, и возобновится междоусобная война, едва усмиренная мной. Подпишите, и ринутся на вас чужеземцы, которых я сдерживал. Подпишите, и вельможи отнимут у вас разорванную на куски Францию… У вас, однако же, будет поддержкой в таких тяжелых бедствиях человек, столь опытный в делах, которому я не решился бы вверить обязанности моего последнего писца, и который, к довершению, не замедлит исполнить всех требований парламента. Но вы удовлетворите страсть королевы-матери в ее отмщении министру, которого главнейшая вина заключается в том, что он возвратил скипетр вам в руки, Государь! ваши сыновние обязанности будут исполнены, августейшая Мария, восторжествует, она будет царствовать на вашем месте, а вы наденете детские помочи.

– Ад и проклятие! – воскликнул Людовик XIII и бросился из комнаты.

– Ваше величество победили, – сказал Ришельё, оборачиваясь к Марии Медичи, задыхавшейся на кресле: – я оставляю двор, и даже сегодня отправляюсь в Гавр. Необходимо, чтобы испытание совершилось и чтобы Людовик XIII убедился наконец в том, что значит государство без меня.

Министр медленно удалился тем же путем, каким и вошел, так что королева-мать не собралась с духом отвечать ему. Если бы она сама менее привыкла подчиняться игу, в котором упрекала короля, и поехала бы в Версаль, куда удалился Людовик; если бы она повезла к потрясенному уже государю Марилльяка, человека чистого, который давно уже доказывал преступления кардинала и приготовил несметную цифру его лихоимств, тогда докончилась бы власть Ришельё, да и он сам, быть может, не уцелел бы: стоило бы ему упасть, и враги раздавили бы его. Но Мария Медичи, будучи слишком поражена внезапным появлением противника, позабыла все это под влиянием преждевременного отчаяния и упустила из рук победу за недостатком настойчивости. Удивительнее всего в этом деле то, что сам Ришельё пришел в такое же уныние, как и его враг. Усталь ли он от беспрерывно возобновляемых нападений, хотел ли он действительно показать, удаляясь, насколько он необходим королю, но он положительно решился оставить Париж, по выходу из кабинета королевы-матери. Самая дорогая мебель его уже два дня как была отправлена в Нормандию, и в тот же день, 10 ноября, он отослал в Гавр двадцать пять вьюков золота[41].

Кардинал сам уже собирался в путь, когда Ла-Валетт, товарищ его по римскому двору и генерал-лейтенант в армии, вошел и удержал его.

– Берегитесь покидать поле битвы! – воскликнул он при виде приготовлений: – чего вы пугаетесь этой старухи, вдовствующей королевы?

– Ее титла матери.

– Помилуйте! С вашим искусством вы можете обратить это титло против нее.

– Да, друг мой, когда Людовик XIII увидит, что эта женщина хочет сама царствовать; но надобно, чтобы он увидел это.

– Господин кардинал, послушайтесь моего совета от чистого сердца, которое все принадлежит вам; если ваша эминенция бросите хоть на минуту партию, вы ее проиграете безвозвратно. Спешите немедленно в Версаль, употребляйте все влияние, которое приобрели великими заслугами, обязанными государству, уверяйте, внушайте, обманывайте при случае, наконец оглушите всеми вдохновениями, свойственными вашему гению, – и ваш кредит спасен. Вот господин Шатонеф, он слышал, что я вам сказал, и я убежден – разделяет мое мнение.

– Без всякого сомнения, монсеньер, – отвечал вновь прибывший. – не упускайте кормила правления при таком низком ветре, когда во время страшных бурь держали вы его сильной рукой.

– Но разве же я могу ехать в Версаль, куда король меня не требовал?

– Какая щекотливость! Разве же вам неприлично оправдаться, если б вы даже и действительно думали удалиться от дел? – отвечал Шатонеф. – Клянусь душой, я очень далек от мысли, чтобы ваша эминенция принуждены были стать на колени перед его величеством в то время, когда никакое порицанье не может коснуться ваших дел; но не бойтесь подобного унижения: вы не попросите милосердия, а дадите его.

– Итак, я еду, – сказал Ришельё, словно осененный внезапной мыслью, которой, однако же, не высказал. – Господин Шатонеф, прибавил он: что подумает парламент о правах матери над тридцатилетним королем?

– Права эти, монсеньер, покажутся членам недействительными: совершеннолетние короли повинуются только Богу. Мать государя, севшего на престол, становится первой его подданной; он не имеет более к ней обязанностей и уважения, если она оступилась… Она должна иметь почтение к сыну: таков закон о престоле.

– Берете ли вы на себя заставить членов подписать подобное постановление?

– Ручаюсь.

– Делайте же, и государственная печать будет у вас в руках, если я останусь министром.

– Отправляемся же немедленно в