Четверокнижие - Янь Лянькэ
Люди давно бросили чистить зубы. Бросили и бросили.
Давно бросили стирать одежду. Бросили и бросили.
За зиму ни разу не помыли ноги, не постирали носки. Не помыли и не помыли.
Когда выглядывало солнце, люди один за другим уходили в поле искать травы и коренья. Никто не умер. Заговаривали друг с другом редко. Одни люди ели раз в день, другие раз в два дня. Собирали семена и коренья, ставили свою кружку или стаканчик на очаг из камней, разводили огонь, наливали воду, брали горсточку черной бататной муки, сыпали в кружку, отмывали накопанные коренья, бросали в воду, варили и ели.
Никто не умер.
Так проходила зима.
Но зимний холод страшнее голода. Прошлой зимой, когда выплавляли сталь, в мире сожгли все деревья, еду варить стало не на чем. Топили очажки ветками и сухой травой. Зима была холодной, но люди не разводили костров, чтобы согреться. Берегли хворост, складывали хворост под койками. Или в ногах, грелись ночами о сухие ветки. Люди не знали, где другие прячут пайковую муку, как не знали, где они прячут красные цветки и пятиконечные звезды.
И день проходил за днем.
Встретятся во дворе заключенные из разных казарм, один удивленно остановится, наставит палец другому в лицо:
— Ох, ты весь желтый, как свечка. Не прятал бы паек на черный день.
Тот ему отвечает:
— Ты сам и прячешь, посмотри на себя — отчего иначе ноги так распухли?
Никто не умер от голода, великое счастье. Иные заключенные, пока ходили за хворостом и кореньями, видели, что на других участках и в соседних деревнях люди умирали от голода, их выносили за околицу на дверных створках и наспех хоронили, но волки и бродячие собаки разрывали ямы и сжирали трупы.
На девяносто девятом участке никто не умер, великое счастье.
Но наверху сказали, что в стране наступили тяжелые времена — иностранцы, западные державы накинули стране удавку на шею, и потому случился неурожай, случился голод. Граждане и товарищи должны возненавидеть иностранцев — длинноносых европейцев с голубыми глазами. Во имя отечества должны пережить трудную пору, затянуть пояса потуже. В зоне перевоспитания сократили дневной паек с двух лянов муки до одного. Мальчик заведовал раздачей, выдавал муку раз в неделю, каждому человеку насыпал стаканчик бататной муки — шесть или семь лянов. С ляном муки в день от голода не помрешь. От голода не помрешь, но и прожить не проживешь. И холодно — в казарме холод, будто в чистом поле. Ветер пробирает до самых костей. Пробирает до самого сердца. Измученные голодом и холодом, люди выходят на двор, смотрят в померкшее небо. Небо укрыто холодными облаками, и люди натягивают всю одежду, что у них есть. Некоторые кутаются в одеяла и с одеялами на плечах идут копать коренья. От голода еще холоднее. От холода еще сильнее хочется есть. И когда холод с голодом хватают человека за горло, он больше не думает о завтрашнем дне. Завтра умру, но сегодня наемся и согреюсь. И вот, один человек нашел укромный уголок, ссыпал в кружку весь запас бататной муки, развел огонь и сварил густую похлебку. Выпил похлебку, стряхнул в рот последние капли, пальцем подчистил остатки в кружке. Вылизал кружку языком. По телу разлилось тепло, но на другой день сосед пошел варить себе похлебку, а он смотрит на него голодными глазами, едва не плачет:
— Профессор, можно мне глоточек?
Профессор поглядел на него через плечо, отвернулся, спрятал глаза, ничего не ответил, словно не расслышал, но сам поскорее проглотил свою похлебку — чего доброго, отнимут вместе с кружкой.
Так прошел день.
И еще один день.
На третий или четвертый голодный день человек вышел во двор, оглянулся по сторонам и побрел к дому Мальчика. У Мальчика горела жаровня, пахло мучной болтушкой. Человек бухнулся перед Мальчиком на колени, отбил Мальчику земной поклон:
— Я принес книгу, дай мне за нее лян черной муки? — И вынул из-за пазухи старинную книгу с ломкими желтыми страницами. — Том из «Энциклопедии Юнлэ»[14], он пятьсот пятьдесят лет передавался в нашем роду из поколения в поколение, и я всюду возил его с собой, куда бы меня ни забросило.
Сказав так, человек протянул Мальчику книгу, и Мальчик увидел мягкие невесомые страницы, исписанные от руки мелким уставным почерком. Мальчик не знал, что такое «Энциклопедия Юнлэ», но понимал, что вещь перед ним хорошая. Взял книгу, набрал полстаканчика бататной муки. Не один лян и не два, а целых три. Шестидесятилетний владелец книги прежде служил в государственном институте истории. Он осторожно принял из рук Мальчика кулек, словно туда насыпана не мука, а сама история со всей ее тяжестью, отбил Мальчику земной поклон, спрятал кулек за пазухой и выпятился за дверь.
До вечера к Мальчику пришло еще несколько человек. Луна ледышкой застыла посреди неба, сухой ветер свистел за окном. У Мальчика были дрова, была жаровня, чтобы греться. Пять или шесть человек стояли на коленях в комнате Мальчика и видели, что Мальчик вырвал для растопки половину страниц из «Божественной комедии», а остальное бросил под стол. Люди подносили Мальчику книги, оправдывались, что не сдали книги вовремя, ведь там ни одного иероглифа против революции, но документ сверху постанавливал, что читать такие книги все равно нельзя. Книгу под названием «Физика» пятьдесят лет назад купили за границей, другую книгу — «О небе» — еще раньше привезли из Англии. И было еще несколько книг, доставшихся людям от предков. Старинные, прошитые нитками издания «Исторических записок» и «Троецарствия». Люди говорили, что принесли Мальчику редчайшие издания, таких книг на всю страну — по пальцам пересчитать. Мальчик не знал, сколько стоят старые книги. Мальчик взял книги и выдал каждому просителю по два ляна бататной муки.
И Мальчику понесли другие книги. Сначала он отсыпал лян или два ляна муки за книгу, после стал отсыпать пригоршню или половину пригоршни. А спустя две недели книги носить перестали. Книги закончились, совсем. Зато у Мальчика снова появилось много книг, он снес их во внутреннюю комнату, куда никого не пускал. Если приходила пора растопить жаровню, брал из комнаты
