Четверокнижие - Янь Лянькэ
Сверля глазами лепешку, Богослов сглотнул слюну. От снега за окном свет казался тусклым и серым, но ясным. Мальчик положил лепешку на страницы книги, которыми растапливал жаровню, посмотрел на гостя — лицо Богослова светилось, будто вода под солнцем. Богослов засучил штанину. И Мальчик увидел толстую и блестящую щиколотку, похожую на водяной столб.
— Господи! — выдохнул Мальчик.
— Я умираю, сказал Богослов. — Четыре дня ничего не ел, сижу на одной воде. И сюда дошел кое-как, по стеночке.
— Я дам тебе лян муки, — сказал Мальчик. — Но не говори никому, что я насыпал тебе муки задаром. — Мальчик ушел в другую комнату, зачерпнул Богослову пригоршню муки и ссыпал в кулек, свернутый из книжной страницы. Богослов развернул кулек, вытряхнул муку себе прямо в рот. Закашлялся, Мальчик подал ему воды. От муки у Богослова появились силы, он положил кулек на край стола, облизнул губы, вытянул шею и сказал:
— Не задаром. — И вытащил из кармана образ Девы Марии — точно такой же, как тот, что изъял Мальчик, — разложил его на полу и бросился топтать. Топтать по лицу. Стараясь попасть носками по глазам, растереть глаза в труху. Ослепил Деву Марию. Вместо глаз оставил две дырки. Изорвав образ, он собрал клочки с пола, скатал в комок, словно мусор, упал на колени и отбил Мальчику земной поклон, а после взял со стола кулек и по стенке пробрался наружу.
Тут только Мальчик опомнился. Тут только понял, что сейчас случилось. Он оторопело разглядывал брошенный Богословом клочок с черной блестящей дырой на месте глаза Девы Марии. Перевел взгляд на Богослова. Богослов вышел за дверь. Падал снег, густые белые хлопья опускались на землю, Мальчик хотел закрыть дверь, но увидел, что на пороге сидит Писатель. Писатель заметил кулек в руках Богослова, просиял глазами, но когда попытался встать, в глазах у него потемнело, Писатель осел на корточки и так заполз в дом Мальчика, притворил дверь, вскинул голову и еле слышно проговорил:
— Если не дашь мне умереть, я снова начну писать «Историю преступных деяний». Зимой буду записывать все, что вижу и слышу на участке, а весной переберусь обратно на песчаный курган и выращу тебе пшеницу с колосьями больше чумизных. Я узнавал, там на самом деле похоронен древний император, я посажу пшеницу прямо на императорской гробнице, буду поливать ее венозной кровью, и ручаюсь, каждый колос вырастет величиной с кукурузный початок, а пшеничные зерна будут больше семян арахиса. Ты срежешь колосья и поедешь в Пекин, погостишь в Чжуннаньхае, а мне никаких звезд больше не надо, я всю жизнь буду здесь, с тобой. Всю жизнь буду делать, что ты скажешь. Только помоги мне пережить эту зиму.
И растроганный Мальчик отдал Писателю над кусанную лепешку. И пока он ел, Мальчик сходил во внутреннюю комнату и вынес оттуда полный стаканчик муки, цзинь и два ляна. На лице Писателя застыла желтая улыбка, перед глазами разлился ясный свет.
— Наверху сказали, именно в такое время, — заметил Мальчик, — и надо знать, что у людей на уме, о чем они говорят и что делают. Я не дам тебе голодать, но ты должен записывать все, что видишь и слышишь, а на будущий год вырастишь мне пшеницу с колосьями больше чумизных.
Писатель кивнул и в тот же день снова взялся за книгу под названием «История преступных деяний».
Глава четырнадцатая
1. «Старое русло», с. 425–431
Снежный буран утих, и мир по берегам Хуанхэ покрылся бескрайней холодной белизной. Прошлой зимой в самое снежное время люди выплавляли сталь, работы было столько, что двумя ногами и двумя руками не управиться. Теперь снова шел снег, но обитатели девяносто девятого участка сидели по казармам, укрывшись одеялами, берегли силы, не двигались и не разговаривали, чтобы не будить голод. Только Ученый ходил по стенке из комнаты в комнату — подойдет к койке, тряхнет человека под одеялом: «Живой?» Увидит, что человек пошевелился или открыл глаза, скажет: «Держись, надо держаться, наверху не дадут нам помереть с голода. Если все ученые люди перемрут с голода, то и страна долго не протянет». Слушал его человек или не слушал, хотел слушать или не хотел, Ученый говорил свое и брел к следующей койке, откидывал грязное одеяло, смотрел на человека с закрытыми глазами, подносил руку к его носу, а после тряс за плечо: «Просыпайся! Ты живой? Надо жить».
И брел дальше. «Ты живой? Держись, будем живы — увидим, как наверху раскаиваются, что отправили нас на перевоспитание».
Ученый будто сделался начальством девяносто девятого участка, ходил по казармам, призывал товарищей держаться — во что бы то ни стало. Не знаю, были ли на участке люди образованнее Ученого или выше по должности, но годами он точно был не самый старший. Никто не выдвигал его наверх, не давал поручения обходить казармы, не ставил начальством на девяносто девятом участке, он сам ходил от койки к койке, от двери к двери, от казармы к казарме. Все знали, что раньше Ученый сочинял философские речи для пекинских вождей на самом верху, что он переводил и редактировал самую важную книгу, поэтому слушали Ученого, как слушали Мальчика.
Вглядывались в лицо Ученого, спрашивали недоверчиво:
— Наверху про нас не забыли?
— Не забыли, — говорил Ученый. — И двух недель не пройдет, как приедет начальство сверху.
А потом брел в женскую казарму, спрашивал: «Все живы?» Дождавшись, когда женщины повернутся на койках и поднимут на него глаза, доставал из кармана пригоршню бумажных кульков. «Семена полевых трав, подмешайте в мучную похлебку». И раздавал женщинам кульки, а в конце подходил к Пианистке, опускал кулек на подушку, гладил ее по щеке, сжимал руку, наклонялся и шептал ей на ухо: «Встань, поешь. У тебя в кульке мука и пшеничные зерна». И брел по стенке к двери, громко повторяя: «Держитесь! Наверху про нас не забыли! Скоро дорога
