Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1 - Жорж Тушар-Лафосс

в этом. У вашего превосходительства более честолюбия, нежели в светском человеке: похитить у кардинала госпожу Лафарж и Марион де-Лорм, разрушая его мечтания о снисходительности королевы, это на один раз очень много. Вот чего достаточно для настоящей минуты.

– Но вы забываете, милая герцогиня…

– Я не помню, господин Бэкингем. Поговорим серьезно. Подвигаются ли подземные работы?

– Завтра к ночи, отверстие, которое мои люди сделали в погребе Сен-жакских ворот надеюсь дойдет до подземелий Валь-де-Граса, а садовник, который мною подкуплен, обещался найди средство ввести меня в церковь, приподняв одну мраморную надгробную плиту.

– На этот раз успех мне кажется несомненный, если только кардинал не сумеет получить чудесным образом сведений от добрых монахинь, покоящихся в склепе.

– При их жизни может быть… Но королева…

– Королева решилась по моим настояниям прийти в церковь Валь-де-Грас, пешком, ко второй колонне справа, когда ударить девять часов на монастырской башне.

– И ее величество придет по собственному желанию? Она до такой степени будет тронута чувствами, которые… О, герцогиня, я счастливейший из людей.

– Скажите – самый гордый, самый напыщенный суетной славой… Герцог, настоящая любовь выражается не таким образом. Верьте, что я достаточно чувствую к вам дружбу. Бросьте вы этот хвастливый вид, умерьте в себе первого министра. Анна придет в Валь-де-Грас искать не великолепного, тщеславного Бэкингема, но почтенного монаха, у ног которого, может быть, хочет отречься от слабости, на которую ваша гордость дозволяет себе надеяться. Она не знает, что вы должны будете заменить духовную особу; этот подмен, выбор места и время – все это моя мысль, и я не уверена, не разгневается ли моя августейшая государыня, что я так неблагоразумно изменила ее чести, вверенной моему попечению.

– Милая, герцогиня! воскликнул Бэкингем, для которого присутствующая женщина была лучшею: – как я мало достоин ваших милостей! Я – обладатель неисчерпаемого источника прелестей, так неблагодарен, что ищу другого.

– Нисколько, любезный герцог, – условия, которые вы понимаете, пришли к концу. Оба мы превосходно выполнили эти условия. Справедливо или нет, мнение света назначило мне при дворе трон красоты, я считала бы себе оскорблением, если бы первый ваш выбор пал не на меня, и первый кавалер Англии обошелся со мною как держава с державою: дело этикета, милейший герцог, и больше ничего. Потом сердце вступило в свои права. Теперь, когда ваши желания устремляются до самой королевы Франции, я позволяю свести себя потихоньку с моего цветочного трона, чтобы вам помогать как союзница, и я, слышите ли, тщательно закончила мои обязанности наперсницы.

– О, герцогиня, вы заставляете меня покупать еще неизвестное счастье дорогими жертвами.

– Очень жалею, милорд, но есть утешения, превышающие власть посланника.

– Есть также дипломатические увертки.

– Как эти государственные люди недобросовестны!… Мне случилось нечаянно, узнать что осторожность королевы была бы недостаточно сильна, чтобы отвратить вас от какой-нибудь неприличной мысли, я оставляю на вашей совести все дипломатические уловки, которых вы будете искать, чтобы одержать верх надо мною.

На другой день вечером девять часов ударило на башне Валь-де Граса, когда королева, закутанная в атласный плащ, держа за руку фаворитку, вошла в церковь. Одна лампа горела под широким сводом, словно звездочка на ночном небе. Хотя шаги королевы и герцогини были легки и осторожны, однако будили, это пустое здание. Сердце у обеих спутниц билось чрезвычайно сильно.

– Здесь, сказала госпожа Шеврёз, останавливаясь у условленной колонны: – он не замедлит прийти.

– Ты этого хотела, Мари… Но вот я и виновата! Слушать признания в любви этого иностранца… и еще в доме божьем!

– Тс! Не забывайте, что вы пришли открыть свою душу достопочтенному отцу Ансельму, и что ваше величество должны чрезмерно удивиться, разгневаться, найдя в этом месте господина Бэкингема… Главное в том, что если становишься слабым, надобно делать вид, что это нечаянно.

– О, государь, вот еще следствие вашего жестокого охлаждения!

– О, ваше величество… Но позвольте, слышен шум, я, вижу свет, медленно исходящий из земли, который пока озаряет мраморные плиты… там у входа в часовню…

– Что это значит, милая герцогиня, сказала королева, трепетно прижимаясь к фаворитке: – неужели мертвецы выходят из могилы, чтобы упрекать меня в моей слабости?

– Успокойтесь, отвечала тихо, госпожа Шеврез; – это, как я предполагаю, смертный и весьма влюбленный, который приходит воздать дань вашим прелестям и высоким качества»… Бог простит ему, что он избрал могильный выход для того, чтобы дойти до вас: любовь действует как может.

– Мари, вы меня приводите в трепет.

– Вот отец Ансельм.

В это время герцог Бэкингем, переодетый в рясу, подошел к королеве, совсем не по-монашески и в восторге начал целовать ей руки.

– Что вы делаете, отец мой? – шептала Анна, волнение которой весьма плохо гармонировало с ее речью.

– О, простите.

– Боже мой, что я слышу? Вы, господин герцог? воскликнула супруга Людовика XIII: – и вы осмеливаетесь… в этом месте… со мною, королевой Франции!…

И не смотря на эти смутные упреки, рука ее оставалась в руке английского вельможи, который нежно пожимал ее.

– Увы, эта самая смелость рискует лучше, нежели я могу высказать, силу моей любви.

– По крайней мере, герцог, говорила Анна Австрийская, которой на минуту овладело чувство собственного величия: – по крайней мере вам должно было прийти на мысль, что такая необычайная выходка оскорбить дочь королей.

– Нет, сказал герцог, бросаясь к ногам королевы: – я не думаю оскорблять ваше величество предлагая здесь, в храме Бога, столь пламенное сердце, исполненное, столь святой любви, какое предложил бы, я ему у подножия его алтаря.

– Святотатство! Неужели, вы, не боитесь, что эти своды, мгновенно разбитые грозой, не обрушатся на вашу голову?

– Я боюсь только грозы ваших глаз.

Вдруг в нескольких шагах послышался зловещий шум, отдававшийся под сводами. Герцогиня Шеврёз, в качестве скромной наперсницы удалившаяся от влюбленной четы, с ужасом подошла к королеве, в то время как последняя, будучи упоена нежностью и вместе пораженная испугом и суеверием, считала может быть втайне счастьем умереть от громовой стрелы на руках слишком дорогого святотатца.

– Не пугайтесь, опасность прошла, сказал, подходя к Бэкингему английский дворянин, сопровождавший герцога. Наш подземный ход открыт, кардинальские агенты готовы были проникнуть в церковь, но, клянусь острием шпаги, их тревога должна быть сильнее нашей: я опустил над ними надгробную плиту. Вот причина шума, который вы слышали.

– Сэр-Уилльям, спросил герцог: – но верно ли, что никто из негодяев не проник в отверстие, вверенное вашей охране?

– Не думаю.

– Вы ошибаетесь, сказала герцогиня тихим голосом; – я положительно только что слышала шелест шелкового плаща у этой колонны.

– Горе дерзновенному! воскликнул сэр Уильям, обнаженная шпага которого сверкнула при свете лампы. –