Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1 - Жорж Тушар-Лафосс

мне жаль, что я тебя огорчила! Перестань! К тебе менее всех я могу иметь подозрения, относительно занимающего меня предмета. Я раскрою перед тобой сердце, которое совратилось с пути добродетели: дружба твоя мне посоветует, как снова взойти на прямую дорогу… ибо я сбиваюсь с нее, Мари, о, как сбиваюсь.

Потом, увлекаемая неодолимым желанием излияния, поддаваясь крайней необходимости ласкать любимое существо, Анна, прижав крепко к сердцу фаворитку, стала горячо целовать ей грудь, руки, плечи, орошая слезами.

– Лягте в постель, ваше величество, сказала герцогиня, при виде страданий, искавших облегчения: – вам необходимо успокоиться. Я проведу несколько часов возле вас на этом кресле.

– Нет, нет, Мари, это далеко…

Я не посмею на этом расстоянии открыться в том, что ты желаешь знать… потому что тогда трудно громко выговорить слово… И при том коронованные особы никогда не бывают одни. Король, этот человек, думающий только о ревности, находящий удовольствие лишь в том, чтобы заставить меня проливать слезы… – разве у него нет ушей во всех стенах этого дворца? Ты ляжешь со мной, я этого требую, приказываю… Закрой окна, опусти над моею постелью эти густые занавеси: я хочу быть защищена от малейшего луча света, я не должна краснеть даже перед тобою.

– Я позову какую-нибудь камеристку вашего величества.

– Зачем, герцогиня? Мне было бы крайне неприятно видеть в эту минуту здесь одно из лиц, веющих холодом этикета. Я утомилась от способа, которым эти люди выказывают мне уважение. Разве вы откажетесь сегодня раздеть меня?

– Это для меня было бы неописанное удовольствие, но я тоже не умею снять собственное платье.

– Ну, что же, я тебе помогу, Мари.

– О, никогда!

– Ребенок! Ведь я, скорее твой друг, нежели государыня. Полно. Начинай, а потом и я буду делать так же, как и ты.

Госпожа Шеврёз, действительно неловкая горничная, долго исполняла непривычную обязанность, возложенную на ее дружбу королевою. Наконец ей удалось раздеть последнюю. Анна Австрийская, понятно, оказалась еще более неловкой и исполнила свою обязанность не без разрыва нескольких кружев и тесемок.

Госпожа Шеврёз, как могла утешала королеву, но не помогла ей вступить на путь истины, стараясь скорее усыпать цветами запрещенную тропинку, на которую думала увлечь ее. Мало заботясь о принципах благоразумия, страстная до крайности и любящая молву о своих слабостях, герцогиня окончательно упоила королеву картиною счастливой разделенной любви. Наконец после продолжительного разговора Анна уснула на руках у фаворитки. И сонные грезы, бесполезно волновавшие королеву, извлекли у герцогини слезы сожаления, и из негодующей души ее исторглось восклицание: «О, Людовик, призрак человека! неужели для этих мучений она соединилась с тобой!»

В то время, когда за густыми занавесками своей кровати Анна Австрийская открывала свое сердце опасной сопернице, отец Жозеф, переодетый кавалером, скакал на почтовых по дороге в Лондон, чтобы предупредить последствия грешной наклонности королевы. С той же самой целью и в видах действовать непосредственно, кардинал приказал позвать Лафейма – это поочередно тонкое и жестокое орудие своей воли.

– Вы знаете герцога Бэкингема? – сказал он.

– Кого? этого павлина с красивыми перьями, явившегося из Англии ухаживать за нашими придворными дамами?

– Да. У меня есть для вас приказания относительно его.

– Благодарю, монсеньер! Я рад буду посмотреть, так ли скоро мой кинжал проникнет в сердце этого любезника, как его любовные стрелы в сердца наших красавиц.

– Прошу вас оставить этот разбойничий тон.

– Я создал язык, свойственный моим обязанностям, когда занимаюсь делами вашей эминенции. Я читал историю и знаю, что сеньор Тристан начальник дворца Людовика XI не говорил женским голосом.

– Господин Лафейма, я допускаю только половину сравнения.

– Как угодно. Что же я должен сделать при этой встрече относительно фаворита Карла I?

– Еще ничего решительного; но я поручаю следить за всеми его движениями, за каждым шагом, в особенности вблизи Лувра и Валь-де-Граса.

– Понимаю… Значит есть основание в молве, что этот англичанин подъезжает к королеве.

– Чтобы не скрывать от вас ничего, я полагаю, что он задумал это… Пока этот любезник будет видеть Анну только в обществе, мы станем держать его любовь на уздечке, но если он постарается найти какие-нибудь лазейки, необходимо, чтобы вы везде предупреждали его – вы как никто во Франции, умеете расставлять ловушки; если же в случае Бэкингем будет близок к исполнению намерения… вы меня понимаете, господин Лафейма? Но понимаете, что это в самом лишь крайнем случае. Бог дозволяет принести в жертву свое создание лишь для исполнения его святых законов, прибавил кардинал, подымая глаза к небу.

– Да будете так. И я могу надееться на управление Шампанью, которое эминенция обещали мне за первое значительное дело.

– Оно будет ваше, если дело, которое я вверяю вашей ловкости и опытности, принесет желанные плоды.

У Лафейма был отряд достойный его и состоявший из людей, описание которых будет не бесполезно. В Лувре бродили дворяне сомнительного происхождения, в бархатных вышитых плащах, гордо накинутых на тафтяные или атласные кафтаны, украшенные кружевами и позументами. Они носили широкие черные или серые шляпы с белыми или красными перьями. Они были вооружены тяжелыми шпагами, которые служили единственным истолкованием того, что они называли честью, которая не мешала им однако же плутовать в игре и грабить парижан, оставшихся вне дома в позднее время. Всегда готовые биться, они вызывали первого кавалера, которого им назначали в интересах как доброго так и дурного дела: кровь их по одинаковой цене готова была к услугам преступлению и добродетели. Таким образом, почти можно определить утонченных, хвастунов, которые ежеминутно рискуя жизнью в неверной игре поединков, делали лишь себе короткую перспективу существования и торасть мотать деньги, если они у них были. Из тех, у кого ничего не имелось, иные жили шулерством, другие подъезжали к богатым старухам и разоряли их. Некоторые увлекали девушек богатых семейств, соблазняли с спекулятивною целью, осуждая себя на женитьбу и занимали за большие проценты деньги у еврее Дибальи или у итальянца Дникомени, в ожидании приданого, которое таким образом проматывали прежде получения.

Некоторые, из самых дерзких, были такие, которые находили, что гораздо лучше похищать богатых наследниц добровольно или силой, и повенчаться у попа, не спрашивая согласия родителей. Наконец все эти кутилы, ухаживая за доверчивыми женщинами, увлекали их в трактиры или в бани – обыкновенные места проституции – в то время, когда легковерные мужья считали что их набожные половины были у обедни, в исповедальне или на проповеди. Правда что и в церквах даже во время, службы назначались свидания: попы нанимали исповедниц богатым любезникам и передавали некоторые талисманы суеверным вздыхателям, а