На носу Средневековья. Книги, пуговицы и другие символы эпохи, изменившей мир - Кьяра Фругони
Прежде всего studium предлагал обучение основам знаний через свободные искусства[87] (до этого необходимо было выучить латинский); затем переходили на более высокий уровень изучения богословия, права или медицины, хотя не во всех университетах были все три факультета. Различные предметные области действительно назывались, как и сейчас, «факультетами» (facultates). Преподаватели в Париже назывались magistri, в Болонье, когда речь шла о преподавателе высшего ранга, doctores или даже domini, владетели: последнее название феодального происхождения употреблялось исключительно к учителям права, что ясно показывало степень уважения к ним. Важнейшим персонажем, весьма далеким от нынешнего служителя-сторожа, был bedellus, который мог контролировать даже профессоров и проверять, хорошо ли они исполняют свои обязанности: здесь мы видим, как bedellus приносит книгу в класс, где уже собрались студенты, изображенные на уже упомянутой гробнице Маттео Гандони из церкви Сан-Доменико в Болонье (сейчас хранится в местном Городском музее Средневековья).
Папа и император поддерживали умножение числа studia, потому что необходимо было увеличить количество квалифицированных людей для принятия их на службу: уже в 1155 году Фридрих Барбаросса предоставил некоторые привилегии делегации болонских преподавателей и студентов, приехавших на встречу с ним во время его путешествия в Рим на коронацию. Знаменитая Сорбонна, оборудованная собственной богатой библиотекой, была основана в Париже каноником Робером де Сорбоном (1201–1274) с решающей помощью Людовика IX (1226–1270). В 1224 году Фридрих II основал studium в Неаполе, не желая, чтобы его подданные уезжали далеко для получения образования.
Город, где находился studium, становился широко известным, что позволяло привлекать туда интеллектуалов и юристов, в которых всегда нуждались гражданская и наравне с ней духовная власти. Размещение студентов и предоставление им всего необходимого для жизни также давало горожанам множество случаев заработать, а они, в свою очередь, получали возможность обеспечить образование своим детям, открывая им путь к престижным должностям. Все эти причины объясняют распространение университетов в Средние века, несмотря на то что студенты, по большей части приезжие, создавали множество проблем. Хотя они часто бывали смутьянами, почти невозможно было их обуздать из-за привилегий, которыми они пользовались: получив статус духовных лиц, они прибегали к церковному суду и таким образом могли избежать городского правосудия. Будучи уже зрелыми, обеспеченными деньгами на время получения образования людьми (кроме того, именно студенты платили учителям, а также бесчисленное количество налогов и обложений), они не посвящали все свое время учению: многие из них, согласно обвинениям, проводили значительную часть времени в тавернах, где выпивали, играли в азартные игры, дрались и посещали женщин легкого поведения. Проповедник и писатель Жак де Витри вспоминал об этом следующим образом:
Они ругались и дрались не только из-за различных изучаемых предметов и тем для дискуссий, но также причиной для распрей, ненависти и ядовитой злобы была разность национальностей, что приводило к разного рода бесстыдным столкновениям и взаимным оскорблениям. Утверждали, что англичане были коварными выпивохами; что французы высокомерны, женоподобны и разряжены, как женщины. Говорили, что немцы кровожадны и жестоки во время своих пиров; норманны – тщеславные хвастуны, выходцы из Пуату – предатели и вечные авантюристы. Бургундцы считались глупыми и вульгарными. Бретонцы славились легкомысленностью и непостоянством, их часто обвиняли в смерти Артура[88]. Ломбардцы описывались, как жадные, порочные и трусливые; римляне – как бунтовщики, мятежники и клеветники; сицилийцы – как жестокие тираны; брабантцы – как кровожадные, готовые поджигать, разрушать и похищать; фламандцы – как непостоянные, обжоры с манией величия, мягкие, как масло, и ленивые. А после подобных оскорблений часто переходили от слов к делу[89].
Вот, например, голос отца, пишущего в конце XIII века своему сыну-студенту в Болонью:
Мое сердце чрезмерно скорбит от твоих безрассудных поступков, которым ты предался, оставив то, что тебе полагалось делать во время учения, ибо я уразумел, что ничто не услаждает тебя больше, чем игра в кости при частом посещении нечестивых мест, знай же, что если ты не воздержишься от этих вещей и не возьмешься с усердием за учение, как тебе и полагалось, то лишишься всякого моего благоволения и всех милостей, знай же, что ты не сможешь меня провести своими обманчивыми письмами[90].
Совершенно противоположный тон сквозит в советах отца, обеспокоенного, вероятно даже излишне, тем, что сын, по его мнению, чересчур прилежен:
Мне говорят, что, против всякого обыкновения, ты встаешь с постели еще до звона колоколов, чтобы учиться, что ты первый приходишь в школу и последний покидаешь ее. А потом, вернувшись домой, весь день повторяешь то, что узнал на занятиях. Постоянно думаешь, даже когда ешь, да и во сне грезишь о речах и повторяешь уроки, шевеля языком, пока спишь <…>. Но ты должен понять, что любая слишком надутая вещь легко лопается и что необходимо уметь различать между слишком много и слишком мало. Природа осуждает и то и другое и жаждет умеренности. Действительно, многие из-за чрезмерного учения получали неизлечимые болезни, от которых умерли, а другие, растратив гуморальные жидкости, иссыхают день ото дня, что еще хуже. Третьи затем сходят с ума и проводят свои дни, смеясь и плача. Четвертые разрушают свои глазные нервы, через которые проходят зрительные лучи, и становятся слепцами. Итак, сын мой, прошу тебя найти золотую середину в учебе, ибо я не хотел бы, чтобы кто-нибудь мне сказал: «Я узнал, что твой сын вернулся увенчанный венцом знаний», а я был вынужден ему ответить: «Он действительно стал доктором, но умер от избытка учения», или «Он безнадежно болен», или «Он потерял зрение», или «Да, но теперь он сошел с ума».
Другими словами, если бы этот бедный отец употреблял менее напыщенные слова, то посоветовал бы: «Лучше живой осел, чем мертвый доктор!»[91]
Спать, грезить, возможно, умереть[92]: эффекты анестезии
Однако действительно ли «живой» доктор мог продлить жизнь своим пациентам? Не всегда. Все из-за рискованных смесей, безрассудного хирургического вмешательства, незнания гигиенических норм и слишком сильных доз анестетиков (опий, мандрагора, белена, цикута), которыми были пропитаны spongiae somniferae (дословно лат. усыпляющая губка), чтобы оглушить пациентов на время операции
