Океан звука: Эмбиентный звук и радикальное слушание в эпоху коммуникации - Дэвид Туп
В Четвертом мире нет ничего простого. «Возможная музыка, возможные культуры, возможная архитектура, возможный образ жизни и так далее», — говорит Хасселл. «Это идея, которая сводится к спектру возможных отношений между индивидуумом, племенем и нацией в эпоху массовой электроники. Представьте себе сетку государственных границ и спроецируйте на нее новую, нематериальную географию, порожденную коммуникациями — племена единомышленников. Поскольку подобной ситуации никогда прежде не существовало, из этого следует, что старые, узкополосные подходы работать не могут и новые подходы должны быть творческими. А значит — интуитивными и импровизационными. Мне хотелось бы, чтобы посыл Четвертого мира заключался в том, что вещи не должны размываться. Этот баланс между самобытной идентичностью и глобальной идентичностью посредством различных электронных расширений нельзя продиктовать или со стопроцентной уверенностью предсказать. Следует проявлять крайнюю скромность и уважение к нашему собственному незнанию того, как эти вещи сочетаются, опираясь при этом на знание того, как все было устроено в небольших сообществах — именно здесь становится очень полезным присмотреться к другим культурам, малым культурам, и попытаться выработать modus operandi для новой эпохи, а не для нью-эйджа».
Четвертый мир
Лестничная клетка токийского универмага в Сибуе. Чистая. Высокотехнологичная. Безлюдная. Бестелесный голос транслирует информацию по системе громкой связи, слова эхом отдаются в шахте запасного выхода. Мужчина и женщина исступленно целуются, прижавшись к стене. Время застыло.
Ливень в Икэбукуро, дождь льет стеной. Молочно-неоновые кандзи тускло светятся сквозь туман, паря в ночном небе, которое стерло здания, на которых они держатся.
В Атланте из-под отелей тянутся подземные города. На озере Тахо калифорнийская половина города по ночам темна и жутка; игорная же половина, что лежит в Неваде, пульсирует бессонной, галогеновой, поливиниловой похотью игровых автоматов. Сразу за городской чертой Тахо хищные птицы парят над охристой рябью пустыни.
Святилище Ицукусима на острове Миядзима близ Хиросимы — знаменитое синтоистское место, где в Новый год под открытым небом исполняется музыка гагаку и танцы бугаку; ультрамариновое море омывает огромные ворота О-Тории, а затем протекает под киноварными опорами сцены. Синтоистский священник в накрахмаленном белом облачении идет, держа в руках блестящий черный портфель. По дороге к святилищу некоторые сувенирные лавки и кондитерские оснащены голосовыми чипами, реагирующими на электронный глаз: они говорят «здравствуйте», когда вы входите, и «спасибо», когда уходите. Во время закрытия святилища тишина взрывается оглушительной воинственной синтезаторной музыкой.
Свалка Каракаса. Кладбище сотен грузовиков, которые были заезжены до смерти и в конце концов брошены в пункте своего назначения; заржавевшие, оседающие на собственные оси, тонущие в дерьме. Беднейшие из бедных копаются в отходах в поисках ценного утиля. Огромные черные грифы собираются везде, где прошел человек, расправив крылья крестом.
Картонная коробка лежит без присмотра на тротуаре в одном из переулков за изобильными универмагами Акихабары. Внутри коробки шесть механических собак со светящимися глазами на стебельках, прозрачными пластиковыми телами и головами цвета обескровленной кожи кувыркаются, скребясь о стенки коробки.
Мексиканский ресторан в Гонконге. Группа филиппинских музыкантов в пончо и сомбреро переходит от столика к столику, напевая мексиканские песни белым людям, которые пьяно орут под «Гуантанамеру», невпопад трясут маракасами и бросаются едой. Снаружи дороги заблокированы такси, на радиоантеннах которых развеваются черные вымпелы в знак протеста против убийств, совершенных китайским правительством на площади Тяньаньмэнь. На ночном рынке в подсвеченных неоном аквариумах извиваются угри. Крутые парни восседают за раскладными карточными столами, оклеенными вырезками из журналов с фотографиями поддельных Rolex, Cartier, Louis Vuitton и нацарапанными маркером ценами. Ателье «Tokyo Cat The Disco Tailor» шьет костюмы в полночь. Я покупаю китайскую пиратскую копию японской футболки. На ней напечатано:
PEACE AND LOVE WORLD TRAVEL
Авангард, изыскнный и небольшая эволюция городских клеток колониального ретро-медиаполиса и жаждущего приключений ми
Кавендиш-сквер в Лондоне: почти безлюдно, субботний вечер жаркого, бездождливого июля 1994 года. Влажность и грозовое напряжение нарастают с каждой секундой. Воздух густо пахнет бензином, небо темнеет, превращаясь в свинцово-синюю дымку сюрреалистической ясности. Падают редкие тяжелые капли дождя, словно последние капли, выжатые из грязной тряпки. Обходя площадь, я сначала чувствую, а затем и слышу скрежещущий гул, поднимающийся из подземной парковки. На скамейке посреди сквера сидит мужчина и выкрикивает тираду неумолимой резкости в адрес отсутствующего собеседника:
«Йааафакенгараааафакенниииаракафакенгааафауогх...»
Чандидаса, близ мыса Бугбуг, юго-восток Бали. Рай в базовой комплектации, дополнительные недостатки прилагаются. Телеканал «Televisi Stasiun Denpassar» начинает вечернее вещание: сначала статичная, снятая неподвижной камерой студийная постановка балийской танцевальной драмы, затем американский ситком: «Альф» (тот самый, про пушистого пришельца, которого приютила типичная американская семья). «Изучайте эту программу и используйте ее для улучшения своего английского», — советует диктор. На следующее утро, когда туристы начинают очередной день приема солнечных ванн, на краю пляжа собирается группа молодых людей. Закутанные в черную шерстяную одежду и головные платки, на невыносимой жаре они катят по песку огромные бетонные восьмиугольники, а затем толкают их в море. Время от времени они останавливаются передохнуть и украдкой поглядывают на обнаженную грудь отдыхающих.
На острове Порт-Айленд в Кобе, Япония, неоновый логотип отеля «Portopia» доминирует над линией горизонта. С наступлением темноты вестибюль превращается в фантасмагорическую сцену из маловероятного будущего. Вода серебряными стрелами и ручейками каскадом стекает по стальной стене; на платформе перед этой синтетической Ниагарой установлен прозрачный рояль. Из подвального театра валит толпа японских рагга- и раста-парней в мешковатых джинсах, высоких кедах и тамах для несуществующих дредов, смешиваясь с толпой девушек в обтягивающих нарядах, в кожаных юбках, клешах, на каблуках и в прозрачных топах. Через дорогу под углом припаркован Mini Cooper с настежь распахнутыми дверями и окнами. Сидя на тротуаре у круглосуточного магазина Lawson, группка фанатов регги пьет из банок и слушает Буджу и Шаббу из грохочущей аудиосистемы черного джипа Banzai. Теплая весенняя ночь. Чувственный бас, странный гибридный язык, странные сны.
8
измененные состояния iii: хрустальный мир
Ла Монте Янг, Мариан Зазила; The Velvet Underground; Йоко Оно, Ричард Макфилд, джаз Западного побережья, индийская вокальная музыка, Терри Райли
Театральный ресторан в Лондоне. Ла Монте Янг и Мариан Зазила сидят вместе, оба одеты в странную смесь индийского стиля и нью-йоркской богемной моды около 1950 года. Из-за того что он так долго слушал громкую музыку, Ла Монте вынужден пользоваться слуховым аппаратом. В какой-то момент нашей беседы он делает его тише, когда оперный Музак на заднем плане взмывает к вершинам экстаза. Разговор строится
