Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина
В молодого софту словно вселился адский дух. В его воспаленном мозгу рождались новые вопросы, яд отрицания и сомнений точил его душу, постепенно разрушая прежние наивные представления. Эти приступы, когда юноша, словно впадая в безумие, молил о прощении, каялся перед всевышним, бился головой о холодные камни кельи, сменялись состоянием оцепенения разума и глубоким спокойствием, наполнявшим его сердце. В эти моменты, он, думая, что избавился от своей болезни, искренне радовался. Но проходило время, и душа софты вновь оказывалась во власти беспощадно-трезвого, критического отношения к жизни: червь оживал и продолжал с еще большим остервенением свою разрушительную работу. Шахин никому не мог признаться в том, что сомнения терзают его душу, сжигая ее в адском пламени, и никого не мог просить о помощи.
С годами в характере этого обходительного, всегда веселого, любящего шутку софты, этого приветливого, умеющего ладить со всеми человека появились новые черты. Перед людьми предстал новый облик Шахина – пламенного апостола, уверовавшего в великую миссию учительства, как в новую религию. Так новая страсть, новая священная любовь запылала в душе юноши. В первый же день приезда в Сарыова Шахин открыто объясняет директору школы свою цель и предназначение – воспитать верных и преданных своему народу турок-республиканцев, а не преданных конституции и монархии, верных религии и государству османцев-патриотов.
К тому времени, когда в Сарыова приехал Шахин-эфенди, в городе образовалось два враждующих лагеря. На одной стороне были приверженцы всего нового, реформ и революции. Они обладали властью и опирались на поддержку партии: в числе тех, кто ратовал за все новое, были начальник округа, председатель городской управы, жандармерия и полиция, правительственные чиновники, видные богословы-мюдеррисы, шейхи, учителя, купцы и ремесленники. Во главе сторонников преобразований стоял Зюхтю-эфенди. Но численный перевес был на стороне приверженцев старины, которые всем были недовольны и обвиняли своих противников в вероотступничестве. Тем не менее они, помня о событиях тридцать первого марта, не решались выступить открыто.
В Сарыова активно обсуждался вопрос о реформе медресе. Зюхтю-эфенди писал статьи на эту тему, которые печатались почти в каждом номере газеты «Сарыова», выходившей два раза в неделю. Всех, кто ратовал за сохранение в медресе старых порядков, он обвинял в измене государству, нации и религии. Он был убежден в необходимости не только преподавания современных наук, но и в полной реорганизации старых медресе в соответствии с принципами светских школ.
Шахин-эфенди в свой первый вечер в Сарыова открыто заявил директору гимназии, что союз мюдерриса-эфенди и господина ответственного секретаря страшит его еще больше, чем единство старых реакционных ходжей. В несколько иной форме он повторил эту мысль однажды в разговоре со своим коллегой – молодым учителем Расимом-эфенди, которому Шахин признался, что проповедуемые достопочтенным Зюхтю-эфенди идеи прогресса и стремление к обновлению пугают его гораздо больше, чем фанатизм его противников, а слова о реформах в медресе наводят на него страх.
Герой оценивает спор между новым и старым как пустословие. Он считает, что реформа медресе лишь вооружит новым оружием тех софт, которые уже не могут жить по-старому, и тем самым укрепит их позиции. Шахин понимает, что власть в городе принадлежит ответственному секретарю и софтам, именно они всем управляют. Он констатирует, что между зеленой армией, которая в его мечтах должна была собрать под своей сенью весь мир, и армией добровольцев полумесяца, которую стремится сформировать националист и обновленец господин ответственный секретарь, существует принципиальная разница. Джабир-бей и Зюхтю-эфенди призывали объединиться всех приверженцев ислама, живущих в Азии, Африке, Океании и других местах, рассчитывая создать из них новую армию. Шахин признается, что он недостаточно осведомлен в теориях и идеях этого движения, тем не менее он не понимает, как можно называть того или иного деятеля обновленцем и националистом, если он разделяет людей на мусульман и немусульман. По мнению Шахина, ответственный секретарь обманывает и себя, и других, когда утверждает, что он националист. Герой убежден, что никакой разницы нет между мюдаррисом Зюхтю-эфенди и называющим себя националистом ответственным секретарем, заявляющим от имени своей партии, что их цель – объединение на основе ислама. Причем национализм и обновление именно так и понимается всеми, кто имеет власть в городе, – крупными и мелкими чиновниками, людьми образованными. Слепо следуя указаниям Зюхтю-эфенди, они оказываются в его руках лишь орудием, которое тот использует для достижения собственных целей.
Шахин напоминает Расиму о недавно произошедшем случае, когда заведующий отделом народного образования едва не выгнал его из школы только за то, что он назвал программой «турецкого языка» программу обучения родному языку. Герой глубоко убежден в том, что власть, правящую в городе, нельзя считать национальной или патриотической, если она не позволяет называть родной язык так, как он называется, считает преступлением использование определения «турецкий» вместо «османский». Поэтому он не доверяет обновленцам, полагая, что гораздо безопаснее старые, выжившие из ума, но безвредные софты. Шахин убежден в том, что нельзя модернизировать и реформировать прежние исчерпавшие свой потенциал медресе.
Образ Эйюба чем-то напоминает персонажа современных детективных фильмов, в которых какой-нибудь сухощавый старик держит в своей власти целый город. Его хитрости и уловки, имеющие целью затянуть молодого учителя в свои сети, также узнаваемы для современного российского читателя: попытки «купить», женить и т. д.
В первый день приезда Шахин познакомился в кабинете заведующего отделом народного образования, невзрачным и тщедушным софтой, именуемым Хафызом Эйюбом. Услышав за свой спиной смех, напоминавший хриплое блеяние простуженного козла, Шахин повернулся и увидел в глубине громадного кресла, стоящего в углу комнаты, крошечную фигурку маленького ходжи. Героя поразила бледность его лица: старика можно было принять за умирающего, если бы не блеск его глаз, вспыхивающих иногда каким-то необычным огнем. В кабинете заведующего отделом народного образования Шахин-эфенди понял, что этот невзрачный карлик-софта воплощает в себе власть тайных и страшных сил, управляющих городом. Это проявлялось в позе, в которой он лежал в большом кресле, походя на новорожденного, прижав руки и задрав вверх ноги; в манере говорить то очень любезно, то холодно, то насмешливо, то зловеще, со скрытой угрозой. Шахин почувствовал, что перед ним человек влиятельный.
Хафызу Эйюбу противопоставлен заведующий отделом образования, высокий, представительный и очень важный, отдающий приказания своему секретарю таким голосом, что можно было бы подумать, что говорит сам министр. Но этот человек оказывается всего лишь игрушкой в руках старого софты. Шахин почувствовал за внешней вежливостью и доброжелательностью маленького ходжи
