Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина

однокашники. Герой воспроизводит один из эпизодов спектакля: «муж», которого играл здоровенный детина, набрасывается на «женщину», как разъяренный бык, и кричит: «Госпожа, я взял тебя не даром! Твоему отцу я выложил чистоганом несколько золотых, горящих, как петушиный глаз. О возлюбленная, не лишай меня сладости свидания!». Ответом на эти слова становится сотрясающий старинные своды медресе и напоминающий крики восставшей толпы гул голосов, а не смех собравшихся для веселья людей.

Именно с этим зрелищем связано первое разочарование, пережитое Шахином, виновниками которого невольно оказываются его школьные товарищи. Герой открывает для себя истинную сущность будущих ученых-богословов, которым предстоит узнать тайны, скрытые за небесным сводом. Он недоумевает: неужели перед ним доблестные добровольцы великой армии зеленого знамени, собравшиеся завоевать четыре стороны света. Шахин представлял их себе совсем иными.

По словам его отца, тень зеленого знамени в один прекрасный день покроет весь мир. Большинство же софт были детьми деревенских бедняков, отданных в медресе для обучения доходному ремеслу, подобно тому, как отдают детей в подмастерья к ремесленнику. Они вынуждены были учить арабскую грамматику и постигать правила свершения обрядов вместо того, чтобы работать в поле. Они готовились к тому, чтобы вести за собою «людское стадо», вместо того, чтобы пасти овец в горах. В восприятии повествователя это грубые первобытные существа, которые ничем не отличаются от суеверных и невежественных пастухов.

Описывая жизнь обитателей медресе, рассказчик обращает внимание на то, что это всего лишь скорбное сонмище теней прошлого, поскольку их имена и лица давно забыты. С котомкой из грубой кожи за плечами, в рваной зеленой чалме на голове, они пришли сюда из далеких анатолийских деревень. Будучи болезненными, измученными голодом и нищетой детьми, они стали фанатиками и юродивыми.

Автор видит этих людей первобытными существами, находящимися во власти животных инстинктов, жадности, желания выжить во что бы то ни стало. Автор сравнивает их со стаями голодных волков, которые бродят в поисках пищи в снежную вьюгу в окрестностях городов. Они влачили жалкое существование в пустых кельях этого двора, в котором камни покрываются от сырости плесенью. Каждый день их жизни похож на предыдущий.

Далее автор рисует учителей и более старших обитателей медресе. Один из них – Хафыз Ремзи, который обладал удивительным искусством читать Коран так, что правоверные слушатели забывали обо всем на свете и чувствовали себя на седьмом небе: его жалостливый голос заставлял трепетать их сердца. Но тот же самый Хафыз Ремзи, умеющий так проникновенно выговаривать священные слова, производил и прямо противоположное воздействие на окружающих, когда начинал богохульствовать и произносить страшные ругательства: людям в этот момент становилось стыдно за себя и за то, что они появились на свет.

В течение всего месяца рамазан Ремзи читал Коран в больших мечетях Стамбула. Хозяева окрестных особняков снабжали его едой, питьем, одеждой, деньгами на расходы. Хафыза приглашали во многие дома для чтения «Жития пророка Мухаммада» или по делам духовного суда.

Многие женщины, закрыв свои лавки, приходили в мечеть, чтобы услышать его голос и посмотреть на лицо, столь же прекрасное, как и голос. «Небесная» красота звонкоголосого хафыза была предметом восхищения даже набожных старух. Но Хафыз Ремзи, будучи очень гордым, не всякой женщине уделял внимание, предпочитая пожилых вдовушек неопытным девушкам и молодым женщинам. Софты считали, что количество женщин, посетивших его келью, невозможно подсчитать. В итоге он женился на богатой вдове паши, уже немолодой.

Еще один яркий представитель медресе – Зейнель-ходжа. Автор характеризует его как грубого и «тупоголового», неуживчивого, упрямого и самого фанатичного софту в медресе. Юный Шахин вспоминает рассказы Зейнеля-ходжи о существовании страшного ада со всевозможными орудиями для пыток, например, раскаленными иглами, которыми «слуги того света» выкалывают своим жертвам глаза. В этих историях о том, как вырывают языки, заливают кипящую смолу в рот, сдирают кожу и т. д., было что-то фантастически изуверское. Зейнеля-ходжи был убежден, что люди понесут наказание не только за свои слова и действия, но даже за сны, которые они видят. Человека, в первую очередь женщин, по его мнению, ждет один удел – это плеть и огонь. Долгом истинного мусульманина Зейнеля-ходжи считал немедленное собственноручное наказание того, кто совершал что-либо, противоречащее шариату.

Портрет еще одного обитателя медресе – сына дворцового имама Меджида, заболевшего чахоткой от непосильных занятий и жизни впроголодь. «Лежа на старой кровати, трясясь и захлебываясь от кашля», он писал доносы.

Подобные типы встречаются в рассказах и повестях татарских писателей З. Хади, Ф. Карими и др.

Эволюция во взглядах главного героя происходит постепенно, под влиянием жизненных впечатлений и опыта. Многие из тех, кого молодой софта считал почтенными светилами богословия, были прислужниками дворца, шпионами султана Абдулхамида. Частенько он слышал рассказы о преступлениях, которые были на совести учителей: по их вине разрушались семьи, из-за их доносов людей отправляли в ссылку, причем они доносили даже на своих учеников, своих духовных детей. Ради каких-нибудь трех-пяти лир или приветливого слова падишаха они без колебаний могли предать и Бога, и пророков.

Стремление к критике и свержению властей предержащих, эта болезнь, которой вдруг заболел молодой софта, усиливалась. Она распространялась, «подобно пожару в сильный ветер, и пламя начало уже подступать к подножию трона халифа, наместника пророка на земле». Все, что Шахин слышал и видел в Стамбуле или в деревнях Анатолии и Румелии, куда его забрасывала судьба во время странствований, позволяло ему достаточно много узнать о дворце султана. И через некоторое время юноша пришел к выводу, что в тех бедствиях, которые обрушиваются на народ, повинен трусливый деспот – главнокомандующий зеленой армией. Раньше он возлагал ответственность и вину на мударисов и улемов, теперь же вынужден был констатировать общий упадок нравов и ослабление веры в народе: в громадной стране не осталось ни одного человека, кто произносил бы божественное слово «Аллах» от всей души, от всего сердца, кто бы думал о чем-нибудь другом, кроме удовольствий и развлечений. Улемы-богословы, призванные направлять народ и вести его по пути истины, не способны выполнить эту священную обязанность, поскольку являются невеждами и трусами, корыстолюбцами и развратниками.

Теперь Шахин считал виновным только халифа и больше не винил несчастных обитателей медресе и забитых чемезов. Если бы вспыхнуло восстание против Абдулхамида, Шахин безусловно принял бы в нем участие, поскольку человек, призванный быть наместником господа Бога на земле, оказался жестоким, коварным и безнравственным тираном. Молодой софта был убежден, что вернуть мусульманству прежнюю чистоту, положить конец этому беззаконию и омыть лицо земли смогут только «всемирный потоп, кровавый и огненный ураган».

Чтение исторических книг убедило Шахина, что