Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина
В XVII–XVIII вв. среди османской бюрократии был очень популярен гашиш. А. Эркал приводит различные названия гашиша (маслак) среди населения: «кайф, фино, гонджа, сары кыз (желтоволосая девушка), кайнар (горячий), антин, юнан (грек), думан (туман), хинди баба (индийский отец), далга (волна), нефес (вздох), паспал, юф (уф!), дем, черный перец, фюльфюль» и др. Примечательно и то, что общественные места, подобно кофейням, где употребляли марихуану, сами наркоманы между собой называли «текке». Османские абдалы, подобно бекташи, также активно применяли гашиш во время радений. Это нашло яркое отражение в османской суфийской и диванной поэзии. Даже создавались специальные поэтические произведения типа «Мунакиб-ы Мукайифат-ы Алем», где опиум, гашиш, марихуана, вино, водка и кофе восхвалялись как средства, помогающие достичь состояния экстаза.
З. Хади в повести «Джиханша хазрат» не обращается к проблеме употребления наркотиков. Однако для него, как и для всех выпускников старых медресе, не было секретом, что поволжские шакирды по традиции перенимали у учащихся среднеазиатских медресе привычку «класть под язык афьюн». Из истории известно, что в Казани на Сенном базаре человек по имени Мухаммаджан Хафиз продавал опиум. Татары называли опиум «бухарским табаком», а употребление наркотических средств именовалось вак салу (класть мелочь (т. е. порошок))[223]. Г. Тукай в сатирическом «Словаре» (Лөгатьләр, 1908) определяет человека с большой чалмой, который употребляет опиум и кладет под язык «порошок», как бухари[224]. В произведении «Образцовое медресе» («Низамлы мәдрәсә», 1908) С. Рамеев показывает, как учителя «борются» с шакирдами, использующими нас-бай – нюхательный табак.
В татарской литературе тема использования наркотических средств суфиями и другими лица мусульманского духовенства раскрывается в таких произведениях, как рассказ Ф. Карими «Женитьба Салих бабая» (1901), повесть «Афьюн» (1906) Яруллы Вали (1879–1937), повесть М. Гафури «Черноликие» (1923–1926) и др.
В рассказе Ф. Карими Салих бабай вспоминает, как он пристрастился к нюхательному табаку:
Я служил у одного хазрата. Один из его сыновей, закончив обучение, приехал из благословенной Бухары. Несмотря на то, что этот махдум был очень богобоязненным человеком-суфием, он имел такие привычки, как глотать опиум, класть порошок под язык, табак в нос. Он скрывал все эти привычки ото всех, кроме меня.
В повести «Афьюн» Я. Вали изображается драматическая история шакирда Хасанджана, увлеченного приемом опиума, из-за которого он лишился здоровья и семьи. Стремясь дать ему хорошее образование, богатые родители отправили его, единственного сына в семье, в известное медресе, но к этому времени место умершего хазрата занял М. хазрат, который давал всякие «фетвы» по части «съедания афьюна»: «Әфюн ашамак бездә вә безнең халык арасында аз булса да, Бохара вә Сәмәрканд сартларында гаять могътәбәрдер. Бездә ничек аракы эчәләр, шул рәвештүк анда әфьюн ашыйлар». Это, мол, лучше, чем пить водку и валяться на земле»[225]. Все, чего человек не может достичь в реальной жизни: приумножать богатство, оставленное родителями, заниматься торговлей, вести семейную жизнь и т. д., все это оказывается возможным в мечтах и грезах, возникающих в процессе приема опиума.
В пьесе «Смелые девушки» (1939) Т. Гиззата (1895–1955) упоминаются шакирды, которые «справляли» Курбан-байрам курением опиума и дракой.
В одном из эпизодов повести «Черноликие» (1927) М. Гафури описывается употребление опиума татарским духовенством. Сельские муллы несправедливо обвинили главную героиню, молодую девушку Галиму в прелюбодеянии и подвергли публичному наказанию. Не пережив этого позора, она потеряла рассудок. Родители пригласили к лежащей без памяти дочери все то же окрестное духовенство, виновное в несчастье девушки, для «изгнания бесов».
М. Гафури использует форму субъектно-персонажного воспроизведения и интерпретации изображаемых событий – повествование ведется от имени брата Галимы Гали. Он фиксирует мельчайшие подробности происходящего, обращая внимание на то, что «заклинатели вошли в комнату, радостные, будто они совершили большое дело, и напоминали войско, воодушевленное победой над врагом». Во время омовения отец приказал Гали подать им кумган и сливать на руки воду. Повинуясь указаниям отца и дяди Фахри, Гали вынужден был находиться рядом с ними.
Рассказчик констатирует, что на свежем воздухе хальфы почувствовали облегчение. Гали остался по ту сторону тонкой, со множеством щелей стены, в то время как хальфы собрались в хлеву. Решив, что мальчик ушел, один из них проговорил:
– Ну-ка, Гали-агай, достань. Что-то голова разболелась.
Гали-хальфа вынул из кармана что-то завернутое в бумагу и, бережно держа обеими руками, протянул товарищам.
Несколько хальфа, развернув бумажку, схватили что-то кончиками пальцев и положили на ладонь другой руки. Затем, запрокинув головы и открыв рты, высыпали это под язык. Гали-хальфа тоже насыпал себе под язык этого порошка, аккуратно свернул бумажку и опустил ее в нагрудный карман. Губы всех были странно вздуты и выдавались вперед[226].
Далее Гали обращает внимание на то, что через несколько минут хальфы пришли в хорошее расположение духа и даже внешне изменились. Нагим-хальфа заговорил первым о том, какая мягкая у Галимы рука: когда она хотела встать, он взял ее за локоть и почувствовал, что его рука тает в блаженстве. Габдулла-хальфа стал возбужденно рассказывать о том, как дотронулся до ее ноги под одеялом и почувствовал, какое у нее горячее тело. Третий, высокий юноша с нездоровой бледностью лица, стал восхищаться красотой девушки, неприятно кривя губы:
– Я не отводил взгляда от ее лица, ей-богу! Она ведь как райская гурия… Жаль, что она пропала, заболев… Я все боялся, что она закроет лицо. Хорошо, что тот старый шайтан стаскивал с нее одеяло…
Видимо, «старым шайтаном» он называл муллу.
– Вероятно, он и сам был не прочь поглазеть на нее, – сказал кто-то, чьего лица я не мог разглядеть.
Но другой возразил серьезно:
– Братец, у кого есть душа
