Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина

отношении государственной власти, армии и населения. Вражда между представителями текке и медресе оказала заметное негативное влияние на атмосферу в обществе. В-третьих, идейные разногласия и жесткое соперничество как внутри одного текке, так и между различными тарикатами, борьба за пост шейха и за влияние среди населения в целях привлечения как можно большего числа последователей и др. постепенно распространилась и на общество, что привело к потере авторитета суфизма среди народа, который порой становился свидетелем неприглядных событий и даже кровавых столкновений между дервишами[207]. В-четвертых, попытки некоторых государственных лиц использовать отдельные суфийские организации в своих политических целях, участие отдельных (например, бекташийских) текке в восстаниях и бунтах, которые привели к их закрытию и запрету. В-пятых, структурные изменения внутри текке со временем также расшатали их, пост шейха могли занять абсолютно чужие или недостойные люди. Желая сохранить авторитет умершего шейха в глазах государственных чиновников, мюриды на его пост зачастую ставили кого-либо из рода шейха, но эти шейхзаде не всегда отвечали требованиям, предъявляемым высокому титулу. Передача поста шейха по наследству не всегда оправдывала себя: внутреннюю структуру текке ослабляло и то, что на пути к постижению истины преуспевали продолжатели рода шейха («йолдан геленлере дейил, белден геленлере»).

К внешним причинам деградации текке И. Гюндюз относит следующие обстоятельства: проникновение в текке различных нетрадиционных или шиитских течений в виде бабаи, каляндари, хуруфизма и др. Наиболее уязвимым и подверженным таким влияниям оказался бекташийский тарикат, который в 1826 г. был запрещен.

Данная общественно-религиозная атмосфера нашла отражение в литературе. Наиболее репрезентативными примерами воссоздания в художественной литературе образа суфийского наставника, которого принято называть «шейх», «мюршид», «пир», «ишан», являются повесть татарского писателя Закира Хади «Джиханша хазрат» (1909) и роман Якуба Кадри Караосманоглу «Нур Баба» (1914). В период активной критики застойных явлений в духовной сфере российских мусульман в конце XIX – начале ХХ в. был опубликован ряд стихотворных и прозаических сочинений об ишанах. Однако в тюркоязычных литературах вряд ли можно найти такого рода масштабные художественные произведения, посвященные суфийской тематике, как названные произведения татарского и турецкого писателей. В отличие от традиционных панегирических сочинений, в отобранных для анализа текстах присутствует негативное описание образа жизни религиозного деятеля.

Общая для этих произведений черта обнаруживается непосредственно уже в их названиях. По своему значению имена главных героев, вынесенные в заглавия произведений, содержат скрытую претензию на лидерство: так, Джиханша с персидским изафетом джихан-и ша(х) означает «правителя вселенной». В турецком романе настоящее имя героя Нури, означающее «светлый», «лучистый», также имеет персидскую форму, как например, нур-и джихан – свет вселенной; Нур(-и) баба – дословно: лучезарный отец[208], один из персонажей романа (Зиба) называет его Нур-и иляхи (божественный свет). Термин, следующий вслед за именем собственным, ориентирует простого читателя на исламскую (хазрат – уважительное обращение к мусульманскому религиозному деятелю), а более подготовленного – и на суфийскую тематику: баба, ровно как ата (в значении «отец») – одна из разновидностей тюркского названия главы суфийской общины. Таким образом, центральными героями вышеназванных произведений являются суфийские наставники: Джиханша ишан – представитель тариката накшбандийа, Нур Баба – тариката бекташийа[209]. Примечательно, что оба братства имеют отношение к тюркоязычному среднеазиатскому суфизму, основанному Ходжой Ахмедом Ясеви (XII в.). Бекташизм, основателем которого является Хаджи Бекташ Вели (XIII в.), сыграл заметную роль в истории Османской Турции[210]. Однако стоит отметить, что бекташийское учение и его ритуалы сильно отличаются от накшбандийского тариката: использование во время радений различных музыкальных инструментов, воспевание илахи – религиозных песен, распитие спиртного, ночные бдения и другие ритуалы, имеющие место в бекташийа, целиком отсутствуют в накшбандийа, который проповедует тихий зикр. Одной из наиболее отличительных черт бекташийа является участие женщин в ритуалах.

З. Хади и Я. Кадри в своих произведениях поднимают острую для того времени проблему. Суфийские братства начала XX в. часто обвинялись в порочности, а их руководители – в том, что отходят от основных принципов тасаввуфа: якобы вместо того, чтобы вести аскетичный образ жизни, воспитывать в себе покорность воле Всевышнего, суфии в тарикатах все чаще предавались земным удовольствиям, стяжательству, пропагандируя псевдосвятость и обманывая собственных последователей-мюридов.

Роман «Нур Баба» Якуба Кадри Караосманоглу (1889–1974) считается одним из скандальных произведений в турецкой литературе, вызвавших широкий резонанс в обществе[211]. После выхода некоторых частей романа в нескольких номерах газеты «Акшам» в 1914–1915 гг. редакции пришлось остановить его публикацию из-за многочисленных писем читателей. Лишь в 1922 г. роман впервые был издан отдельной книгой, вновь вызвав бурное обсуждение в прессе. Сам факт того, что автор описывает внутреннюю жизнь суфийского учреждения (текке), которая для многих казалась непостижимой тайной, стал предметом нападок на Я. Кадри: его обвинили в разглашении тарикатской тайны, хранить которую мюрид обычно клянется при вступлении в братство. В предисловиях к первому и второму (1923) изданиям романа автор был вынужден отвечать на многочисленные критические замечания. Он писал, что не существует никакой тарикатской тайны, это лишь выдумки толпы, что всякий мог приходить в текке и присутствовать на ритуальных собраниях дервишей. Эти аргументы многим показались неубедительными, ибо в тарикатах существуют некоторые ритуалы, которые действительно недоступны для любого любопытствующего человека с улицы. В бекташийской практике это айин-и джем[212] с участием мужчин и женщин, куда не могли попасть лица, не являвшиеся членами братства. Различного рода пересуды про бекташи появились после того, как бекташийские организации с 1826 г. подверглись гонениям со стороны османских властей и были вынуждены уйти в подполье. Вполне возможно и то, что в результате преследований среди бекташи возник дефицит духовных лидеров, и пустоту заполнили аферисты и лжесуфии. Но большая часть этих сплетен не соответствовала действительности.

Закрытость тариката вызывала интерес любопытствующих, возбуждала фантазию. Для турецкой публики непосредственно сама тема романа отличалась новизной и вызывала ее интерес. Я. Кадри, ориентируясь на чувства, присущие каждому человеку, – любопытство, желание узнать то, что скрыто, увлекает читателя развитием любовных отношений между суфийским шейхом и замужней женщиной. Однако эта сюжетная линия служит своеобразным прикрытием, прозрачной ширмой для изображения неприглядных картин, представляющих ритуалы тариката и условия жизни мюридов в текке. События романа происходят в закрытой социальной среде в тот период, когда сила и влияние Османской империи клонились к упадку, однако суфийские организации все еще сохраняли свой авторитет и престиж в народе. Этими обстоятельствами можно объяснить тот факт, что роман Я. Кадри был встречен многими верующими, особенно последователями учения бекташи, крайне негативно и воспринят как своего рода посягательство на святое. Появились специальные сочинения-опровержения, авторы которых называли роман «Нур Баба» «сказкой», выдумкой[213].

Детальному и колоритному