Ее кровь, его тьма - Лира Алая

Он застегнул рубашку, и его взгляд вновь стал напряжённым, холодным.

И тогда я рискнула.

— Она тоже была одержима тобой? — слова сорвались прежде, чем я успела остановиться. — Та, из-за которой ты решил умереть?

Его лицо изменилось в одно мгновение. Сначала в глазах мелькнуло непонимание, потом — осознание. И следом пришла ярость.

Он оказался рядом быстрее, чем я успела вдохнуть. Его пальцы впились в мою челюсть, сжали так, что я не смогла даже вскрикнуть.

— Никогда… — его голос был низким, глухим, опасным. — Никогда больше не смей говорить о ней.

Я встретила его взгляд — и застывший в них ужас парализовал меня. Это было не просто давление. Что-то невидимое прорвалось сквозь его глаза, коснулось моего тела изнутри. Будто кровь в венах закипела, каждая клетка сжалась от боли.

Я задрожала, дыхание сбилось, по щекам хлынули слёзы. Но он не отпускал.

Я поняла: он использует силу. Ту самую, о которой шептались и пугали маленьких детей. Его воля ломала моё тело, подчиняла его, стискивала, пока я не чувствовала ничего, кроме огня и невыносимой муки.

— Михаэль… — попыталась я прохрипеть, но слова застревали в горле.

Он смотрел на меня убийственно. Словно каждую секунду решал — раздавить меня окончательно или оставить живой. Его ярость была такой сильной, что даже воздух вокруг будто застыл, тяжёлый, удушающий.

И всё же, среди этой невыносимой боли, во мне прорвалось что-то другое. Последняя искра силы, последняя правда, которую я могла сказать.

— Убей меня… — выдохнула я, с трудом разлепив губы.

В тот миг его пальцы ослабли. Он замер. Я почувствовала, как его хватка исчезает, а вместе с ней — и это невыносимое давление, ломающее тело.

Он отшатнулся, будто обжёгся. Смотрел на меня широко раскрытыми глазами — и в них впервые за всё время была не злость, а растерянность.

Я задыхалась, хватая воздух рваным дыханием. Слёзы текли по щекам, но уже не от боли, а от того, что я сказала. Я знала: он понял. Я действительно была готова умереть.

— Убей меня, — повторила я тише, едва слышно. — Ты выполнишь свою часть договора и без меня. Мне незачем быть рядом. Возьми мою жизнь. Прошу.

Я протянула к нему руку — слабая, дрожащая, но твёрдая в своём решении. В тот момент мне казалось, что смерть лучше, чем любить его и знать, что в ответ — только холод.

— Ну же… — прошептала я.

Он стоял, стиснув зубы, и мотал головой, словно сам себе противоречил.

— Я не возьму твою жизнь, — наконец сказал он хрипло.

— Уж лучше смерть, чем быть привязанной к любимому, у которого холодное сердце, — слова сорвались с меня сами, и я даже не пыталась их остановить. — Я не вынесу этого больше ни дня. У меня не осталось ничего. Все покинули меня.

В его глазах мелькнула боль, которую он пытался скрыть, но слишком поздно. Он резко отвернулся, схватил плащ и шагнул к двери.

— Михаэль! — мой голос дрогнул, но он даже не остановился.

Дверь закрылась за ним тихо, почти бесшумно. Но этот звук ударил в грудь громче, чем раскат грома.

Я осталась одна.

Комната показалась пустой, слишком большой. Тишина давила. Я прижала ладони к лицу, а губы сами прошептали:

— Не уходи…

Слёзы захлестнули, и я впервые позволила себе плакать так открыто, без остатка.

Глава 17

Михаель

Я вырвался из особняка как зверь, которого загнали в угол. Ноги сами несли меня, голова была пуста, а в груди грохотал один вопрос: куда бежать, если не к решению? Я знал, куда идти.

Но потом я понял, что это далеко не глупость. Я ждал, когда она снимет свои маски и попросит власти и богатства, а она просит не для себя, стесняя меня все ближе к границе принятия того, что она меня начала восхищать. Она, человек, который смертен. Ее жизнь, как лист на дереве, который я по своей прихоти могу сорвать и который увянет в считаные часы.

Ее самоотверженность, ее высокие моральные принципы и верность своим убеждениям — все это горело в ее взгляде, когда она молила о смерти. Последнее я четко видел в ее глазах. И это пугало.

Я испытывал её, намеренно создавал вопросы и наблюдал за ответом. Мы шли пешком, и она не жаловалась. Даже когда яд играл в ней и возбуждение рвалось на поверхность, она держала себя. Усталая, но выдержанная. Она заботилась обо мне, и это слышалось в её голосе — забота, тонкая и простая. Её слуга любила её — и это тоже говорило о ней многое. Она не просила для себя. Её просьба была для людей. И самое страшное — когда она произнесла ту фразу о смерти, я увидел в ней отголосок самого себя.

Я был так зол, как она посмела упомянуть мою любимую. Пусть она думает, что прошло триста лет с того события, для меня это все было как вчера.

Все еще больно, чтобы отпустить. Я потерял контроль, неосознанно причинил ей боль, всеми своими стремлениями пытаясь защитить самое дорогое, что было у меня внутри.

Но именно в этот момент, когда ее выкрутило от боли, когда обычно в этом месте люди просили пощадить их, умоляли, были готовы на все, она просит убить ее…

Я увидел в ее глазах свое отражение. Мне стало страшно, а это чувство было мне настолько чуждо, что я удивился. Словно я вдруг увидел самую уязвимую часть себя, ту, что почти тысячу лет скрывал даже от собственной сущности.

Конечно, я не думал в тот момент, когда она меня разбудила, что все так обернется. Я вообще там плохо соображал, ведомый жаждой, готовый разорвать ее на части. Я еле смог удержаться, чтобы не испить ее до суха. Лишь мой самоконтроль позволил оставить ее в живых.

Я знал, что вожделение станет ее спутником, но яд не зарождает