Великий шейх суфизма. Опыт парадигмального анализа философии Ибн Араби - Андрей Вадимович Смирнов
Кроме перешейка между светом и тьмой, абсолютным бытием и абсолютным небытием, который именуется «тенью», или «Творением», Ибн Араби вводит еще один перешеек, своего рода светотень, смягчающую переход от света к тени. В этом перешейке смешаны уже не свет и тьма, а свет и тень, т. е. божественное и тварное; смешавшись, они перестают быть тем и другим, получается что-то третье, где мирское имеет атрибуты божественного, а божественное — мирского. «Облачное море (бахр аль-'има') — перешеек между Богом и Творением. В море сем бытийно-возможное имеет атрибуты могущего, знающего и вообще всех божественных имен, что суть у нас, Бог же имеет атрибуты удивления и радушия, смеха, радости и немощи — все вселенские характеристики; отвергни то, что Его, и возьми свое. Его — нисхождение (нузуль), наше — восхождение (ми'радж)» [23, т. 1, с. 41]. Итак, «облачное море» — переходная ступень в восхождении к Богу, такая ступень, с которой до него «рукой подать». Для этого смесь божественного и мирского надо увидеть как только божественный свет, и светотень превратится в свет — в этом смысл данного образа. Уже категория, соответствующая образу «облачного мира», — «миропорядок» ('алям аль-'амр)[55], выражает однонаправленность бытийно-возможного к Богу (но не к миру), в отличие от двусвязности бытийно-возможного в мире. «Всякое бытийно-возможное в мире Творения имеет две стороны: одна обращена к причине его, другая — к Всевышнему Богу. Всякое покрывало или тень, что на нем, — не иначе, как от причины (сабаб) его, всякий же свет и откровение — со стороны Бога. Что же до всякого бытийно-возможного в мире миропорядка, то непредставимо покрывало в отношении его, ибо у него лишь одна сторона — чистейший свет» [23, т. 1, с. 46].
Конечно, все эти построения могут быть приняты только образным мышлением (почему они и относятся к эстетической философеме), но не логическим. Последнее без труда обнаружило бы в них массу неприемлемых для него противоречий и несогласованностей. Но это лишь потому, что «знание миропорядка зависит от свидетельствования, а отнюдь не от результатов теоретизирования» [24, с. 71], и оно непереводимо на язык разума, составляя суверенную область интуитивного познания.
Подытожим сказанное. Соотношение, связь между Богом и миром мыслится в эстетической философеме как непрерывный плавный переход (от света через светотень к тени), в котором нет резких скачков и граней, течение которого трудноуловимо и два полюса которого, будучи разделены и отличны, тем не менее незаметно сливаются. То, что оказалось неисполнимым в рационалистической философеме — увидеть бытие мира как неотъемлемое от божественного бытия, — получает здесь свое адекватное образное выражение. Главным центром, к которому стремятся части целого[56] и на котором целое держится, является Бог-свет. Этот центр настолько силен, что грозит втянуть в себя целое и превратиться в точку. Противостоит этой постоянной угрозе коллапса лишь первоначальная установка интуитивного созерцания: «Бог никак не может быть увиден вне материи (мадда): он по Своей Самости не нуждается в мирах. Это невозможно таким образом, и нет свидетельствования [Бога] иначе, как в материи» [24, с. 217]. Пока мы стоим на позициях свидетельствования, всегда останется целое, устремленное к точке-Абсолюту, но не превращающееся в него.
Бог-точка появляется в эстетической философеме у Ибн Араби еще в одном образе-чертеже, иллюстрирующем картину универсума, но в рамках целого рассыпается на множество точек, которые сливаются с линиями и уже невозможно отделить Бога от бытийно-возможного, а бытийно-возможное от Бога. Наглядно представить это непросто, говорит Великий шейх, но «если уж надо вообразить, вообрази то, что ближе всего к нами описанному. В самом себе Универсум подобен точке-центру и окружности и тому, что между ними. Точка — Бог, пустота вне окружности — небытие, или, можешь сказать, тьма; то, что между точкой и пустотой вне окружности, есть бытийно-возможное... Мы взяли центр-точку, так как она — основа существования окружности круга, ведь через точку-центр она появилась». Точка-центр (ан-нукта) единственна, но на окружности бесчисленное множество точек, каждая из которых — тоже точка (нукта) [57], обозначается тем же словом, что и центр-Бог, а потому и неотличима от него. Любой радиус («линия», как говорит Ибн Араби — бытийно-возможное — исходит из точки-центра и заканчивается точкой на окружности, исходит из Бога и возвращается в него. Но точка принадлежит и радиусу, так что «линия кончается точкой, потому начало и конец линии — от линии, или не суть от линии, — скажи как хочешь; именно это и должно говорить о Нем: они (бытийно-возможные — А.С.) — не Он, и они не что-либо, кроме Него, как атрибут у ашаритов» [23, т. 4, с. 275].
Эстетическая философема — это постоянный перелив, движение образов; смысл образа раскрывается только в таком движении, взаимном их превращении, застывший образ противоречит самой своей сути (соответствующие образам категории эстетической философемы лучше всего сравнить с «размытыми множествами» в математике: их смысл не заключен в каких-то определенных границах, своими «ворсинками» значений они постоянно сцепляются с соседними категориями). Движение образов отражает неустранимое, вечное движение мироздания (понимаемое, конечно, не только в физическом смысле). «Основа (асль) — движение мира из небытия, в коем он покоился, к существованию; потому и говорится, что миропорядок — движение от покоя» [24, с. 203]. В «миропорядке», который имеет лишь одну сторону, обращенную к Богу-свету, это движение предстает в чистом, незамутненном виде, как постоянное стремление к искомому, любимому; поэтому, продолжает Ибн Араби, «движение, которое есть бытие мира, — это движение любви». Таковым оно является по сути, но в мире-«тени» у всякого явления всегда есть другая сторона, обращенная не к Богу, а к самому миру, и, хотя «движение всегда является любовным, взор смотрящего может быть введен в заблуждение иными причинами (асбаб), коими оно не объясняется» [24, с. 203]. В этом, кстати, и кроется неустранимый источник ошибок, совершаемых
