Виктор Меньшов - Я боялся - пока был живой

Арнольдик взял мою коляску сзади, и мы поехали по коридорам. Там, уже возле самого заветного выхода, маячила фигура повернувшегося спиной к нам охранника, весьма внушительных габаритов.

- Спокойно, спокойно, - шептал я. - Мы с вами завершили нотариальную сделку и теперь едем домой.

- Хорошо, хорошо, - также шепотом отвечал Арнольдик.

Мы почти что поравнялись со столиком у выхода, когда охранник повернулся к нам лицом, и я с ужасом догадался, почему охранник не сидит, а беспрестанно ходит.

Сидеть охранник не мог!

А вернее, не могла! Потому что этим охранником оказалась не кто иная, как тетя Катя собственной персоной, подрабатывающая здесь, вероятно, по совместительству.

На какое-то мгновение мы все замерли...

И в этот момент захрипел, забормотал динамик селекторной связи. Он заговорил голосом Сергеича. И не заговорил даже, а скорее всего душераздирающе завопил:

- Охрана!!! Охрана!!! - взывал он. - Немедленно к третьему кабинету с универсальным ключом! Мы горим! Скорее к нам на помощь! Задержите придурка в инвалидной коляске и сумасшедшего деда! Скорее на помощь! Скорее!!!

Из динамика раздалось шипение, я даже поморщился, живо представив себе яичницу на горячей сковородке, а тетя Катя метнулась к металлическому шкафчику, висевшему на стенке, открыла его, достала ключ и остановилась в растерянности, не зная, что же ей делать в первую очередь: задерживать нас, или спасать шипящего уже Сергеича.

- А ну, старый хрыч, сдавай оружие! - рявкнула тетя Катя на Арнольдика.

И как бы в подтверждение своих намерений, она выхватила из-под стола резиновую дубинку, которая в ее лапище выглядела просто устрашающе.

Арнольдик с явной готовностью вытащил из кармана пиджака пистолет и радостно поднял руки вверх, словно приветствуя проезжающую мимо него по улице Горького королеву. Пистолет он держал двумя пальцами на весу.

- Положь оружию на стол! - скомандовала решительная тетя Катя, насмотревшаяся множество фильмов про то, как арестовывают шпионов.

Для убедительности своих серьезных намерений она звонко шлепнула дубинкой по ладони.

Арнольдик послушно положил пистолет на стол и отошел обратно, держа руки над головой.

Тетя Катя подошла к двери на улицу, и заперла ее. Дернув для верности ручку на себя, она удовлетворенно хмыкнула и пошла на нас, по дороге сграбастав лапищей пистолет со столика.

- А ну, жмурики! - рыкнула она. - Быстро встать носом к стене и не рыпаться! Двери на улицу - бронированные, заперты на сейфовские замки, так что стойте там, где стоите, и не рыпайтесь, все одно без толку.

- Помилуйте, тетя Катя! - попробовал я пустить в ход все свое неотразимое обаяние. - Какие же мы жмурики? Мы вполне живые существа мужского пола, в чем готовы предъявить доказательства, и нам обидно слышать про себя от женщины...

Любая другая женщина на ее месте, не устояла бы перед моим шармом и обаянием, но она все это, и меня самого в том числе, проигнорировала.

- Я вот сейчас как врежу тебе, балабон, по твоим мужским признакам! замахнулась на меня тетя Катя дубинкой-демократизатором.

Я съежился в комочек в предчувствии неотвратимости удара, и у меня, кажется, по-настоящему отнялись ноги. И не только ноги.

- Уважаемая, пока вы будете изготавливать из моего друга отбивную, ваши друзья, или сослуживцы, превратятся в шкварки. Вы слышали, как шипело? - вмешался отважный Арнольдик. - А вверенное вам под охрану имущество превратится в угольки, да оно уже и превращается. Так что придется вам, уважаемая, оплачивать и ремонт помещения, и компенсацию семьям поджаренных...

- Ты что, сдурел, дед?! - взвилась тетя Катя. - Это кто же меня заставит платить и за что?!

- Кто нанял вас на работу, тот и платить заставит, вы же охранять поставлены, - невозмутимо отозвался Арнольдик.

Тетя Катя, засунув дубинку за ремень, пошла косолапо и вразвалку, но быстро, по коридору.

- Что будем делать? - тихо спросил Арнольдик.

- А что делать? Разогнать коляску и на первой космической идти на таран дверей! - с готовностью выкрикнул я, хватаясь за рычаги.

Арнольдик почему-то вздохнул и постучал меня по лбу костяшками пальцев, наверное, хотел успокоить, а возможно, проверял прочность. Вздохнул еще раз и заявил:

- Нет, так не пойдет. Это все равно, что с вилами на паровоз бросаться.

Я глубоко задумался.

- Ключ! - воскликнул Арнольдик над самым моим ухом.

Пока я просыпался, пока сообразил, что он хотел этим сказать, Арнольдик уже развернул мою коляску в противоположную сторону, и разогнал, как сумел.

Мимо меня замелькали стены коридора, сливаясь в одну сплошную линию. Я зажмурил глаза и сжался опять в комочек, в ожидании удара об стену. К горлу подкатила тошнота...

В наступившей темноте я слышал только усердное сопение Арнольдика, шорох колесных шин и удары собственного сердца.

И вот - удар!!! Я лечу головой вперед, и попадаю во что-то мягкое. Я открываю глаза и вижу, что лежу на тете Кате, которая потеряла сознание, сбитая моей коляской.

Арнольдик быстро подхватил выпавший у нее из руки универсальный ключ "самоход" от всех дверей в помещении, бросил рядом с ней ключи от кабинетов, которые нес с собой, помог мне вскарабкаться на коляску, и мы помчались в обратном направлении.

Остановились мы только у самого выхода. Арнольдик трясущимися от напряжения руками пытался открыть двери, но у него ничего не получалось: ключ скользил, не попадал в замысловатую замочную скважину, потом плохо поворачивался, наконец дверь открылась, но именно в этот момент за нашими спинами раздалось:

- Стоять, как стоите! Руки вверх! Отойти от дверей! Руки не опускать! Головы не поворачивать!

Это, конечно же, была тетя Катя.

Арнольдик развернул коляску, повернув меня лицом к тете Кате, а сам медленно стал отступать, выкатывая коляску, за двери.

Тетя Катя шла прямо на нас, выставив перед собой пистолет, который мы позабыли забрать у нее.

Арнольдик рванул застрявшую коляску, мы уже выкатывались за двери, когда я заметил, что она поднимает пистолет. По ее наглому взгляду я понял, что она выстрелит. Но я ошибся: она не выстрелила.

Я выстрелил первым.

Тетя Катя сразу же захромала, захромала, и остановилась, удивленно оглядываясь: нога ее, оторванная пулей, улетала по коридору, провожаемая печальным взглядом тети Кати, так к ней привыкшей.

Мы вылетели на улицу.

Сколько и куда мы мчались - я не знаю, не помню. Может быть, три минуты, может быть, тридцать три года.

Мы промчались, как ветер, вдоль широкого и бесконечного проспекта, свернули на брусчатку, колеса запрыгали, а Арнольдик споткнулся. Споткнулся - и выпустил из рук мое кресло.