Убийца Богов - Алимран Абдинов

Я положил ладонь на ворота.

— Эхо Памяти, — прошептал я. Благодаря повышению уровней в ущелье, я повысил уровень навыка и мог использовать неоднократно.

Активировано.

Я вызвал в памяти удар Кайроса. Не его руку — его молот. Его молот, который раскалывал горы. Удар первого, спокойного, незыблемого героя, который держал помидоры в долине и которого нельзя было сломать.

Я ударил кулаком.

Не было ни вспышки, ни грома. Ворота просто — открылись. Створки разошлись, выломившись из петель, и упали внутрь. Я успел увидеть бирюзовый зал, обсидиановые столы, фонарь в центре.

Я обернулся.

Рикон стоял над трупом Жнеца. Секира — в правом плече противника, рука Жнеца — в левом боку Рикона. Они умерли почти одновременно. Жнец — рассыпался бирюзовой пылью. Рикон — медленно осел на колено.

— Босс, — он попытался улыбнуться. Получилось так себе. — Я… считал… не до конца.

— Рикон…

— Я… до тридцати семи дошёл. Тридцать семь Жнецов, нет, я хотел сказать, тридцать семь морд… в общем, я сделал, что мог.

Я подбежал к нему. Опустился рядом. Прижал ладонь к ране.

— Не надо… — Рикон поморщился. — Босс, не тратьтесь.

— Все в порядке, я тебя сейчас убью и в кристалл заберу. Потом верну.

— А, ну да. — Он успокоился. Посмотрел на меня снизу вверх. — Босс. Если что — спасибо, что вытащили из памяти. Я давно так не радовался… всякой ерунде.

— Заткнись, дурак. Не прощайся.

— Я не прощаюсь. Я благодарю. Это разное.

Он закрыл глаза.

Кристалл — большой, рунический, тёплый — лёг ко мне в инвентарь. Я сжал кулак вокруг него. Сильно. Так, чтобы он чувствовал, что его держат.

Потом встал.

Обернулся на поле. Бой шёл. Команда держалась — Кайрос крошил марионеток, Шафак удерживала валуны, Ким стреляла, Камилла лила, Заклинатель свистел, Джума ревел так, что весь воздух дрожал. Элара сидела на камне за их спинами, и её губы шевелились — считала. Звёздный Волшебник стоял рядом, защищая её собой.

Они были живы. Все.

Я повернулся к воротам.

Шагнул внутрь.

Глава 23

Лицом к лицу с Хранителем Знаний

За воротами поле подавления магии исчезло.

Я понял это сразу — по тому, как воздух перестал давить на грудь, как зубы перестали ныть, как нити Мироздания снова стали видны боковым зрением.

Центральный зал башни оказался не залом сражения. Это был кабинет. Огромный — потолок терялся в темноте — но всё равно кабинет. По стенам, от пола и выше, чем мог достать взгляд, тянулись стеллажи с книгами. Десятки тысяч томов, аккуратно расставленных, и от них шёл тихий, едва слышный гул — как от пчелиного улья.

В центре зала стоял стол. Чёрный обсидиановый стол, вырезанный из единой глыбы. На нём — два предмета.

Фонарь. Бирюзовый свет лился из него тихо, ровно, как из настольной лампы. Никаких шести лучей, никакого рёва. Просто фонарь, поставленный на работу.

И шахматная доска.

Резная, из чёрного и белого дерева. Фигуры — расставленные, готовые. Белые — со стороны второго стула. Чёрные — со стороны первого, где сидел человек.

Он не вскинулся, когда я вошёл. Не вскочил, не схватился за фонарь, не сделал ни одного движения, которого ждёшь от существа, к которому идут с мечом. Он поднял глаза от пергамента, на котором что-то писал, аккуратно положил перо в чернильницу, промокнул кончик платком. Только потом посмотрел на меня.

Худой. Лет шестидесяти на вид, в простой серой рясе без капюшона. Седые волосы зачёсаны назад. Лицо — тонкое, утомлённое, с очень мелкими морщинами вокруг глаз — морщинами учёного, не воина. Бирюзовые глаза — того же цвета, что фонарь.

— Дункан Смит, — сказал он. Тихо, без эффекта. — Заходи. Чай я приготовил два часа назад — успел остыть, но если хочешь, налью свежий. И сядь, пожалуйста. Я ждал.

Я не двигался.

— Я не пью с убийцами.

— Я тоже не пил, — спокойно ответил Ноарх. — Триста лет. Потом начал. Помогает. И ты сядь — не за чаем, так за доской. Я расставил.

Я посмотрел на доску.

Белые — мне.

Конечно, мне. Я пришёл, я двигаюсь первым, я начинаю. Ноарх — отвечает.

Я подошёл и сел.

— Сыграешь? — спросил Ноарх.

— А ты не боишься, что я переверну доску?

— Боюсь, — он чуть улыбнулся. Уголки губ еле дрогнули. — Поэтому и предлагаю. Если перевернёшь сейчас, ничего не успеешь узнать. А ты пришёл узнать, Дункан, я вижу. Не убить — узнать. Сначала. Убить — потом, если узнанное не понравится.

Он положил ладонь на чёрного короля. Ласково. Как кладут руку на голову старой собаки.

— Ходи.

Я взялся за пешку. Е2 — Е4.

Доска вздохнула. Я не придумываю — деревянная доска именно вздохнула, как будто давно ждала.

— Помнишь храм, — сказал я. Это был не вопрос.

— Помню, — Ноарх двинул пешку. Е7 — Е5. Зеркало. — Самый чистый удар, который я нанёс за три тысячи лет. Tabula Rasa. Без свидетелей, без эффектов, без боли. Просто — сброс. Ты упал, как падает картонная коробка, из которой вынули содержимое.

— Я думал, что всё кончено.

— Все так думают. Это и есть смысл приёма. — Он чуть склонил голову. — Кстати, ты знаешь, чьё это? Tabula Rasa.

— Локк, — ответил я. — Джон Локк. Идея, что душа человека — чистая доска, на которой пишет опыт. Семнадцатый век. Не твоё. Просто латынь.

Ноарх моргнул.

— Я думал, ты не знаешь.

— Я библиотекарь.

— А я думал, что это моё. — Он почти удивился. По-настоящему. Это была вторая трещина в его маске за две минуты — первая была улыбка. — Видишь, Дункан. Я живу столько, что начал считать заёмное своим. Это плохой знак. Я заметил его лет четыреста назад и не нашёл, как поправить.

Конь. Я двинул коня. G1 — F3.

— Конь, — сказал Ноарх, разглядывая фигуру. — Маленький воин, ходит странно. Прыгает через других. И — обычно — однорукий. У всех коней одна рука: та, что держит копьё. — Он поднял глаза. — Твой Рикон сейчас лежит у тебя в кармане в кристалле.

— Знаю.

— Я могу почувствовать его отсюда. Душа ярко горит. Очень ярко. Так горят те, кто умер, веря, что их вытащат.