Убийца Богов - Алимран Абдинов

— Я вытащу.

— Знаю. — Он двинул своего коня. — Я не угрожаю, Дункан. Я констатирую. Ты — человек слова. Это редкость. Большинство людей сначала обещают, а потом оказывается, что они обещали не то, что нужно было. Ты обещал — то.

— Потом были волки, — сказал я. — Бандиты. Кабан.

— Знаю, — Ноарх кивнул. — Я наблюдал. Каждую ночь. Каждый бой.

— Зачем?

— Из любопытства. — Он сделал ход. Слон вышел. — Я никогда не видел, как Эмиссар поднимается с первого уровня. Большинство Эмиссаров рождаются уже сильными — Владыки выбирают тех, кто крепок. Ты был — выбран случаем. Алурой. Эксперимент. Я наблюдал — как наблюдают за прорастающим семенем в чашке Петри.

Я тоже сделал ход. Слон. Не симметрично — на другую диагональ. Маленькое отклонение от классики.

— У тебя нет жалости, — сказал я.

— Жалости нет, — согласился он. — У меня нет и злости. И счастья. Ничего, что нужно для эмоций, не осталось. Я пытался хранить — но эмоции не хранятся. Они либо есть сейчас, либо никогда. — Он постучал пальцем по своему виску. — У меня есть память об эмоциях. Но это как иметь карту страны, в которую тебя больше не пускают.

Я посмотрел на него. На его утомлённое лицо. На бирюзу в глазах.

— А раньше, — спросил я. — Когда ты ещё чувствовал. Что ты чувствовал к ней?

Ноарх не сделал вид, что не понял.

— К Алуре, — сказал он.

— К Алуре.

Он долго смотрел на доску. Чёрный конь стоял у самой кромки, ожидая хода. Ноарх ходил им — потом замер, не отпуская.

— Я не помню, — наконец сказал он. — То есть я помню, что любил. Я помню, что мне было — тепло. Я помню её пальцы на моём плече, когда я работал по ночам. Но что значит «тепло»… на ощупь… я не помню. У меня в памяти есть слово. Самого тепла — нет.

— Это и есть твоя Tabula Rasa.

— Что — это?

— То, что ты с собой сделал. Ты три тысячи лет архивировал чужие души, чтобы не разучиться помнить. А разучился — чувствовать. Ты стёр у себя самого то, что не подлежит архивированию.

Ноарх отпустил коня. Поставил его — на ту же клетку, с которой брал. Передумал ходить.

— Это хороший ход, — сказал он. — В разговоре. В шахматах — отказ от хода. Жаль, в жизни нельзя так.

Я заметил это только теперь.

На столе, у его левой руки, кроме чернильницы и пергамента, стояло ещё одно — маленькое, незаметное, что-то вроде наперстка. Бирюзовый блеск изнутри. Соединено с фонарём тончайшей нитью — невидимой, если не приглядеться.

Резервная емкость. Не для атаки — для подпитки самого Ноарха. Я бы не заметил, если бы не прокачанное «Восприятие».

Это было полезно знать.

— Дункан, — Ноарх наконец двинул коня. На другую клетку. — Ты хочешь о ней поговорить?

— О ком?

— О Констанции.

Имя ударило. Не как удар — как пощёчина, которой не ждёшь.

— Откуда ты…

— Я знаю всё, — он не похвастался — он констатировал, утомлённо. — Каждую душу в эпохе. Все воспоминания. Я знаю, что Балгарот забрал у тебя её лицо. Я знаю, что ты помнишь её голос. Помнишь — родинку под левым ухом.

Я молчал.

— Я не злоупотребляю этим, — сказал он. — Просто хочу, чтобы ты понимал — я знаю. У нас не будет тайн. Это плохая основа для шахмат, но хорошая для разговора.

— Хорошо.

Я двинул пешку. Просто пешку. Маленький шаг.

— Тогда вопрос, — сказал я. — Зачем тебе фонарь?

— Я уже отвечал. На него.

— Ты отвечал Алуре. Ты отвечал кому-то в Безвременье. Ты отвечал даже самому себе. Но мне — нет. Я хочу услышать. Прямо.

Ноарх посмотрел на меня. Бирюзовый свет в его глазах усилился — потом снова утих.

— Я хотел построить себе тело, — сказал он. — Не магическое, не божественное. Тело. С эмоциями. С болью. С ощущением тёплого чая на языке. Я три тысячи лет считал — какие души нужны, в каких пропорциях. Воин — за выносливость. Маг — за чувствительность. Ребёнок — за способность удивляться. Старик — за способность прощать. И так далее. Если собрать семь правильных душ, фонарь созреет, и я смогу — родиться. И стать правильным Хранителем Баланса.

Он медленно поднял правую руку. Покрутил пальцами.

— Сейчас я — конструкт. Чертёж, который сам себя поддерживает. Я не дышу, не ем, не сплю. Кровь у меня — формальность. Если ты порежешь мне ладонь, оттуда вытечет бирюзовое вещество, которое называется «не кровь». Но я очень хочу, чтобы это была кровь, Дункан.

— Чтобы вернуться к Алуре, — сказал я.

— Да.

— А не сказал — потому что…

— Это нарушает баланс. Хранители — не люди, у них нет права на тело и на чувства. Когда я полюбил Алуру, я уже нарушил правило. Если бы я ещё и пытался к ней вернуться — Алура должна была бы меня уничтожить.

— Но она знала.

— Конечно. Поэтому она и сплела тебя. Не для того, чтобы меня остановить. Для того, чтобы меня — освободить. Ты не убийца, Дункан. Ты — ключ. Я для неё запертый ящик, к которому она всю жизнь подбирала отмычку.

Я смотрел на доску. Чёрный король стоял за линией пешек, нетронутый.

— Я не ключ, — сказал я. — Я человек.

— А разве это не одно и то же?

Я промолчал. Сделал ход. Ноарх ответил и посмотрел на меня — настороженно. Понимал, что я ставлю ему ловушку, но не понимал какую. Хорошо. Это значило, что я ставлю её хорошо.

— Хорошо, — сказал он. И тихо, размеренно произнёс:

— Смотрите, могучие, на дела мои — и отчайтесь.

Тишина.

— Озимандия, — сказал я.

— Озимандия. Сонет. Байрон.

— Шелли.

Ноарх вскинул голову. Бирюза в его глазах дрогнула.

— Что?

— Сонет — Шелли. Не Байрон. Перси Биши Шелли, тысяча восемьсот восемнадцатый год. Байрон был его близким другом. Их часто путают. Но «Озимандия» — Шелли.

Ноарх замер.

Я видел, как он перебирает свою библиотеку — не физическую, а ту, что у него