Убийца Богов - Алимран Абдинов

злится, как смотрит на мир с выражением человека, привыкшего к тому, что мир не всегда играет по правилам. И похожа на меня — тем, как молчит, когда думает, как перебирает пальцами край рукава, когда нервничает, как выбирает книги в библиотеке — не по обложке, не по названию, а по весу, по запаху, по тому, как они лежат в руке.

Она ходит в ту же библиотеку. Сидит в том же кресле, в котором сидел я. Читает — много, жадно, без системы. Фантастику, историю, философию, биологию. Всё подряд, как будто ищет ответ на вопрос, который ещё не сформулировала.

Констанция рассказала ей обо мне. Не всё — не про Эмиссаров, не про Владык, не про параллельные миры. Рассказала, что папа был библиотекарем. Что он любил книги и кофе. Что он ушёл, чтобы защитить их. Что он не вернётся. Но что он их любил — любит — больше всего на свете.

Арабелла слушала. Не плакала. Не злилась. Просто слушала, как слушают историю, которую знали всегда, но впервые услышали вслух.

Потом сказала: «Я знаю. Я чувствую.»

И Констанция заплакала. Потому что она поняла: дочь говорит правду. Чувствует. Не метафорически — буквально. Арабелла Ландау Смит, дочь Эмиссара Владыки Смерти и наследницы семьи Ландау, чувствовала то, чего не чувствуют обычные люди. Нити. Тени нитей, невидимые, неосязаемые — но реальные.

Она ещё не знала, что это. Но я — знал.

Я сижу в кресле Баланса и смотрю на нити, связанные с моей дочерью. Их много. Десятки, сотни — от друзей, от учителей, от города, от мира. Обычные нити, как у всех.

Но среди них — одна. Не обычная. Тёмная, с золотым отливом, пульсирующая не ровно, а рывками, как сердце перед прыжком. Нить, которая не идёт к другому человеку, а уходит вниз. Вглубь. Туда, где под поверхностью мира лежат слои, о которых обычные люди не знают.

Нить судьбы. Не моя — её собственная. Уникальная, непредсказуемая, полная поворотов, которых ещё не случилось, но которые я вижу — смутно, как отражение в мутной воде.

Сражения. Потери. Друзья, которые ещё не родились. Враги, которые ещё не знают, что станут врагами. Выборы, от которых будет зависеть не судьба одного человека — судьба мира.

Арабелла Ландау Смит может пойти по моим стопам.

Не «может» — пойдёт. Я вижу это в нитях. Не конкретику, не детали — тенденцию. Направление. Как река, которая ещё не достигла водопада, но уже набирает скорость.

И я улыбаюсь.

Не потому что рад — какой отец будет рад тому, что его дочь ждут те же бои, те же потери, та же боль? Не потому что горжусь — хотя горжусь, чёрт возьми, горжусь так, что Безвременье вибрирует от этого чувства.

Я улыбаюсь, потому что знаю кое-что, чего не знал, когда начинал свой путь.

Когда я первый раз вошёл в «Изменение», когда первый раз умер и воскрес, когда получил кольцо Эмиссара и титул Легата Душ — за мной никого не было. Ни наставника, ни отца, глядящего с высоты вечности. Я был один. Библиотекарь из Сиэтла, попавший в историю, которая была ему не по размеру, и выживший — не благодаря силе, а вопреки слабости.

Но теперь за Арабеллой будет присматривать кое-кто.

Не бог. Не ангел. Не абстрактная «высшая сила».

За ней будет присматривать её отец. Дункан Смит. Бывший библиотекарь из Сиэтла. Бывший Эмиссар Владыки Смерти. Легат Душ. Убийца Богов. Убийца Смерти. Покоритель Снов. Хранитель Баланса.

Человек, который начал свой путь на первом уровне. Дважды.

Человек, который терял всё — и возвращался. Каждый раз. Без исключений.

Человек, который не помнит лицо жены, но помнит, как она смеётся.

Человек, который пожертвовал домом, чтобы дом существовал для других.

Я протягиваю руку к нити Арабеллы. Не касаюсь — просто держу рядом. Как держат ладонь над пламенем свечи: не тушат, не раздувают. Просто — рядом. На случай, если ветер подует слишком сильно.

— Она справится, — говорю я вслух, и Безвременье вздрагивает от звука человеческого голоса.

Алура поднимает голову. Смотрит на меня. Ничего не говорит. Но в её глазах — вопрос.

— Я уверен, — добавляю я. — Она справится. Потому что она — моя дочь и дочь Констанции. Потому что в ней есть упрямство Смитов и ярость Ландау. Потому что она будет драться не за титулы и не за уровни — за людей. За тех, кто рядом. За тех, кто не может за себя постоять.

Я замолкаю. Смотрю на нить. Тёмную, с золотым отливом, пульсирующую, как живую.

— И потому, — говорю я тише, — что когда я начинал свой путь, не было того, кто присматривал за мной. Никто не стоял за моей спиной. Никто не подкладывал камни на дорогу, чтобы я свернул в нужную сторону. Я был один.

Я улыбаюсь. Тихо. Спокойно. Улыбкой человека, который наконец нашёл ответ на вопрос, мучивший его.

— Но за Арабеллой Ландау Смит будет наблюдать кое-кто. И этот кое-кто не позволит ей упасть. Не потому что он всемогущ. Не потому что он Хранитель. А потому что он — её отец.

Я откидываюсь в кресле. Кресле, которое пустовало и которое теперь — моё. Навсегда.

Нити Мироздания мерцают вокруг — бесконечные, переплетённые, живые.

* * *

Далеко-далеко, в Сиэтле, в библиотеке, двадцатилетняя девушка достаёт с полки старый сборник Шекспира. Открывает на закладке.

«Когда нам вновь сойтись втроём…»

Она улыбается. Закрывает книгу. Кладёт обратно.

Выходит на улицу. Осень. Дождь. Сиэтл.

Она поднимает лицо к небу — к серому, низкому, обычному небу — и на секунду ей кажется, что за облаками, за дождём, за всем этим — кто-то смотрит. Кто-то знакомый. Кто-то, кого она не помнит, но знает.

Арабелла Ландау Смит опускает взгляд, поднимает воротник куртки и идёт на встречу. Сегодня все ее друзья собрались вместе и будут справлять день рождение на концерте. Она не знает, что на концерте местная шпана собралась устроить погром Но это уже совсем другая история.

КОНЕЦ