Убийца Богов - Алимран Абдинов
— Что с тобой будет?
— Я не знаю, — он покачал головой. — Tabula Rasa, которую ты использовал, — она моя. Я знаю, как она действует на смертного. На себя — никогда не пробовал. Думаю — растворюсь. Постепенно. Может, час. Может, до утра. Время у меня — есть.
— Достаточно, чтобы дописать строчку?
Он посмотрел на пергамент перед собой. На недописанное предложение.
— Достаточно.
— Тогда — допиши. Я подожду.
Ноарх взял перо. Дрожащей рукой обмакнул в чернила. Аккуратно — как учил кого-то когда-то — провёл по бумаге. Не быстро. Каждое движение — отдельно.
Я смотрел.
«…но в конце мой ученик пришёл и научил меня тому, чему я три тысячи лет не мог научиться сам. Имя ему — Дункан Смит. Он был библиотекарем».
Он подписал — не имя, не дату. Просто: «Конец записи».
Положил перо.
— Готово, — сказал он. — Дункан. У тебя есть последний вопрос ко мне?
Я думал.
— Один, — сказал я. — Ты знаешь, что Алура полюбила тебя ещё до того, как мир был.
— Знаю.
— Тогда зачем ты ждал три тысячи лет?
Ноарх закрыл глаза.
— Я знал, — ответил он. — Но думал, она полюбила меня после. Когда я уже был Хранителем. Я думал, что её любовь — это часть моей должности. Что-то, что приложили к креслу. Я только теперь — буквально только что — понял, что нет. Она любила меня — раньше. Как библиотекаря. Как обычного. — Он медленно открыл глаза. — Если бы я знал — я бы вернулся к ней сразу. Не стал бы строить фонарь. Не стал бы — никого собирать. Я три тысячи лет строил то, в чём не было нужды. Это и есть моя главная глупость.
— Хочешь, — сказал я, — я ей это скажу?
— Скажи.
— Слово в слово?
— Слово в слово.
Я кивнул.
Встал.
И — впервые за весь разговор — обошёл стол.
Подошёл к Ноарху. Положил ладонь ему на плечо — тонкое, костлявое, сейчас уже почти прозрачное. Под моей ладонью — кость, кожа, остатки света. Я чувствовал, как он растворяется. Медленно — но необратимо.
— Tabula Rasa, — прошептал Ноарх. — «Чистая доска». А ты в неё — что-то напишешь, Дункан?
— Уже пишу.
— Что?
— «Манускрипты не горят».
Ноарх усмехнулся. Слабо.
— Булгаков, — сказал он. — Это правильно. Это — точно правильно.
— Это правда.
— Это надежда.
— Это и то и другое.
Он положил свою руку — слабую, почти невесомую — поверх моей. Сжал. На полсекунды.
— Дункан, — сказал он. — Иди.
Я отошёл от стола.
Сделал три шага к выходу. Башня вокруг меня уже начинала тихо — почти незаметно — рассеиваться. Чёрный обсидиан становился чёрным дымом. Книги на полках мерцали, готовясь — нет, не исчезать. Готовясь — переместиться. Туда, куда я их позову.
Я не обернулся.
Я знал — Ноарх ещё там. Я знал — он смотрит мне в спину.
Я не обернулся.
Когда я был у самого порога — впереди, в воздухе передо мной, открылась трещина. Не та маленькая, серебристая, через которую я входил в сад Алуры в первый раз. Большая — большая настолько, что я мог войти в неё во весь рост. Серебряный свет лился из неё ровным, тёплым потоком.
— Дункан, — раздался голос Алуры.
Не из трещины — отовсюду. Как будто говорил сам сад. Как будто говорило само Безвременье.
— Дункан, — повторила Алура. — Не оборачивайся. Не выходи к команде. Не прощайся.
Я остановился. Стоял на пороге башни, между бирюзовым угасающим залом за спиной и серебряной трещиной впереди.
— Они ждут.
— Они подождут. Они увидят — что башня растворилась. Они догадаются. Они — те, кто умеют догадываться. И это — будет правильно.
— Я обещал Эларе…
— Ты обещал ей вернуться. Ты вернёшься, но через сорок лет, и через шёпот, и через камешек. Если ты сейчас обернёшься — связь не оборвётся. Связь должна оборваться, Дункан. Иначе ты не сможешь держать. Ты будешь — дёргать. А Хранитель Баланса не дёргает. Он — стоит. Чем твёрже стоит, тем больше может стоять мир.
Я смотрел в трещину.
— Они подумают, что я их бросил.
— Они подумают, — голос Алуры был мягким, но не мягче камня, — что ты ушёл туда, куда уходят те, кто закончил. Они не будут знать наверняка — но они почувствуют. И через годы — поймут. А пока — пусть переживают. Это часть их пути. Не часть твоего. Ты — закончил.
— Камилла?..
— Камилла поймёт первой.
— Ноарх… — я хотел спросить, что с ним. Но осёкся.
— Ноарх растворяется, — сказала Алура. И впервые её голос — не дрогнул, нет, но стал тише, чем должен был быть. — Он растворится до утра. Я заберу его — в той форме, в которой он останется. Если останется. Это — моё. Не твоё. Спасибо тебе, Дункан, что освободил его. И сделал это — не убийством. А разговором.
— Я обещал передать ему слова.
— Я знаю. Я слышала. Я их — уже услышала. — Голос Алуры стал почти беззвучным. — Три тысячи лет. И триста семьдесят писем. Я приду к ним.
Я ещё стоял. Один шаг — и я в трещине. Один шаг — и Сиэтл, башня, команда, дочь, жена, всё, что было моим — становится тем, на что я буду смотреть. С другой стороны. Сверху. Из-за стекла.
Я не оборачивался.
Я только сказал — тихо, в воздух, в башню, в Ноарха, в команду на равнине, во все мои подвиги:
— Спасибо.
Никто не ответил.
Никому и не нужно было.
Я шагнул в трещину.
Серебряный свет сомкнулся за моей спиной — без звука, без всплеска, как смыкается за пловцом вода. Башня осталась там, в эпохе. Команда осталась — в эпохе. Лицо Констанции, которое я не помнил, осталось — в эпохе.
Я — больше не был в эпохе.
Я был — над ней.
Эпилог
Меня зовут Дункан Смит. Недавно меня приняли на работу.
Работа заключается в том, чтобы сидеть и присматривать. Не за книгами — за всем. За каждой живой душой, за каждым камнем, за каждой каплей
