Убийца Богов - Алимран Абдинов
* * *
Элара спала в стороне от костра — на самом дальнем валуне, свернувшись клубком, как кошка. На ней лежала чья-то куртка — кажется, моя; я не помнил, чтобы я её снимал, но никогда не помнил, когда снимаю куртку для Элары. Это происходило само, как дыхание.
Я подошёл и присел рядом. Её кошачьи зрачки прорезались сквозь смежённые веки — она не открывала глаз, но смотрела. Эларины глаза работали даже во сне.
— Не спишь, — сказал я.
— Сплю, — ответила она.
— Это противоречие.
— Я наполовину сплю. Другая половина смотрит.
— И что видит?
— Свет, — она наконец приоткрыла один глаз, зелёный, узкий. — От тебя.
— От меня?
— У тебя горящая звезда.
В инвентаре, лежала Искра. Через ткань она не светилась — для всех остальных она была спрятана в системном пространстве, невидимая. Но Элара видела. Конечно. Она с самого начала видела то, что не видели мы.
— Можно? — спросила она.
— Можно что?
— Посмотреть. На звезду.
Я задумался. Игнара не запрещала. Сказала только — нельзя использовать как оружие. Показать ребёнку — не оружие, не страшно.
— Можно.
Я достал Искру. Она легла на ладонь — крохотный, золотой, спокойный шарик света, не больше лесного ореха. Свет от неё просто лился. Буквально омывал лицо Элары, как тёплая вода омывает камень.
И тогда я увидел Элару — настоящую. Не девочку-сироту с кошачьими зрачками. Не ведьму, выгнанную из деревни. Я увидел тонкую, ясную линию, идущую через её сердце вверх — линию связи с чем-то. С кем-то. С существом, которое стояло где-то очень далеко и ждало, когда девочка проснётся окончательно.
Связь была спящей. Прикрытой. Кто-то очень умный спрятал её под кошачьими зрачками и худыми плечами, как прячут письмо в подкладку рубашки. Письмо ещё не вскрыли. Но оно — было.
— Что это? — тихо спросил я.
— Не знаю, — Элара смотрела на Искру, и в её зелёных глазах отражался золотой свет — ровно, не дрожа. — Я не знаю. Но мне кажется… она меня знает.
Я медленно убрал Искру обратно. Тёплая ниточка под рёбрами, в которую я уже привык — словно небольшое сердце добавили рядом с моим — успокоилась, потускнела до фонового тепла.
— Элара.
— Да?
— Если ты когда-нибудь почувствуешь, что внутри тебя что-то… просыпается. Какое-то новое чувство, которого ты раньше не знала. Что-то, что говорит на твоём языке, но не твоим голосом. Скажи мне. Сразу. Даже если будет казаться, что это пустяк.
Она кивнула. Не испугалась, не удивилась — кивнула спокойно, как ребёнок, которого попросили рассказать сон. Потом снова прикрыла глаз.
— Дункан, — сказала она через несколько секунд.
— Что?
— Спасибо за куртку.
— Пожалуйста.
— Она пахнет, — Элара чуть улыбнулась. — Это, наверно, так твой дом пахнет, я не знаю.
— Наверное, — сказал я.
И сел рядом с ней до утра.
* * *
К рассвету огонь почти погас. Угольки тлели глубоким алым, как будто костёр доживал от привычки. Звёздный Волшебник давно встал — он то ли спал стоя, то ли стоя думал, у него эти два состояния были неразличимы. Камилла дремала, опираясь на свой узел. Рикон храпел так, что валуны вибрировали; Джума спал на спине, скрестив руки на груди, как мёртвый король; Шафак свернулась, прижав к носу ладонь, словно даже во сне не доверяла ему. Заклинатель Змей лежал внутри кольца своей подопечной, и змея медленно поднимала и опускала чешую — дышала за обоих. Вин сидел на дальнем валуне и считал звёзды.
Я не спал. Тёплая Искра в инвентаре не отдавала тревогой — но и не отпускала. Я думал о том, что увидел.
Связь Элары — спящая, прикрытая, ждущая. Кто-то её спрятал. Кто-то её знал. Кто-то — может, тот самый «другой», о котором мы ещё не подумали, потому что были заняты Хранителем Знаний и тремя фигурами без крестиков. Игнара говорила: Искра рассеивает иллюзии, освещает истину. Истина, которую она мне показала, не была случайной. Искра выбирает, что осветить, как старый учитель выбирает, какую страницу открыть ученику.
«Не сейчас, — подумал я, обращаясь к Искре, к чему-то, что было больше Искры. — Не сейчас, но скоро».
Тепло под рёбрами шевельнулось — почти ласково, как кот, который трётся о ладонь, прежде чем уснуть.
Кайрос подошёл бесшумно.
— Думаешь, — сказал он, садясь рядом.
— Думаю.
— О Балгароте?
— Об Эларе.
Он помолчал. Потом — серьёзно, без всякой обычной отстранённой интонации:
— Хорошо. Это правильнее. Балгарот может подождать. Он умеет ждать. А дети — не умеют.
— Ты заметил?
— Я был ребёнком, — сказал Кайрос. — Очень давно. Но был.
Я посмотрел на него. На седину, на простую рубаху, на босые ноги, поджатые к камню. На голос, в котором — впервые за весь вечер — мелькнуло то, что Несломленный обычно прятал: усталость, переходящая в нежность. Странное сочетание. Свойственное только тем, кто очень долго был сильным.
— Кайрос, — сказал я. — У меня просьба.
— Слушаю.
— Когда мы пойдём за Балгаротом — Элару возьмём с собой. Я знаю, что это рискованно. Я знаю, что её место — в безопасности. Но я думаю… я думаю, без неё мы не дойдём.
Он не спросил, почему, а просто кивнул.
— Возьмём, — сказал он. — Я приглядывать буду. У меня большая тень. Под ней помещается ребёнок.
— Спасибо.
— Не за что, — Кайрос посмотрел на угольки. — Спасибо скажешь Балгароту, если он нас не разорвёт пополам.
— Думаешь, разорвёт?
— Думаю, попробует. Но Балгарот существо не злое. Он — просто очень старый и очень одинокий. С такими сложнее, чем со злыми. Со злыми хотя бы понятно, чего хотят. А одинокие… одиноким нужно то, что нельзя положить в руку.
— Что нельзя положить в руку, — повторил я.
— Историю, — сказал Кайрос. — Ты слышал, что говорил старик.
— Слышал.
— Думай.
— Думаю.
— Думай лучше.
Он встал. Подобрал молот — тот самый, бывший столб у Врат Заката, — и пошёл к ручью умыться. Будто это было самое обычное утро в его жизни. И, наверное, для Кайроса это и было — самым обычным утром. Все они у него
