Убийца Богов - Алимран Абдинов
Под носом — содранная кожа, пара лопнувших сосудов, ничего страшного. Но в зрачках — тонкое, едва заметное подрагивание. Усталость от удержания щита у вулкана. Магия Шафак работала через мышцы — буквально, через её собственные нервы, — и каждый щит обходился ей в литр крови по жилам. Сегодня она удерживала четырёхмагический залп. Я не знал, как она вообще стоит.
— Завтра отдыхаешь без боя, — сказал я.
— Завтра я буду драться.
— Шафак.
— Дункан, — она посмотрела на меня поверх ткани. — Если завтра придут двенадцать марионеток, и я скажу, что у меня болит нос, — какое это будет иметь значение?
Я хотел ответить «огромное», но передумал. Сказал другое:
— Тогда хотя бы спи сегодня. Я подежурю.
— Спи ты, — она вернула ткань к носу. — У тебя в инвентаре горящая звезда. У меня — только нос. Тут понятно, кто важнее.
Я не нашёл, что возразить.
* * *
Костёр развели быстро, по-походному, без изысков. Дрова Рикон притащил охапками — кривые, смолистые сучья, шипящие в огне, как старики, недовольные сквозняком. Камилла достала из своего узла маленький котелок и стала кипятить воду — её вода, вытянутая из воздуха, всегда была чище любого ручья. Заклинатель Змей размотал кольца своей подопечной, и змея растеклась по тёплому камню, как ленивый чёрный шёлк, выставив на огонь раздвоенный язык. Вин ушёл в сторону — «погулять», как он это называл; обычно «погулять» у Вина означало найти и съесть кого-нибудь среднего размера. Звёздный Волшебник сидел напротив меня и набивал трубку — медленно, обстоятельно, перебирая щепотки табака, как ювелир перебирает камни.
— Расскажи мне, — попросил я его, — про Балгарота.
Старик не поднял глаз. Закончил с трубкой, поднёс её к угольку, выпустил первое колечко дыма. Колечко поднялось ровно, без дрожи, как будто воздух уважал старика и не хотел его портить.
— Что именно?
— Всё. Где он. На что похож. Чем дышит.
— Дышит он тем же, чем мы, — сказал Волшебник. — В этом смысле он не отличается от тебя или от меня. Только в одном смысле он отличается от всех живых существ: у него нет истории.
Я ждал. Это «нет истории» он уже говорил у Железных Холмов, и я тогда понял — наполовину. Сейчас хотел понять до конца.
— Объясни, — сказал я. — У всего есть история. У камня — история его падения. У дерева — история его роста. У ящерицы — история её первой охоты.
— У ящерицы есть, — согласился Волшебник. — У Балгарота — нет. Понимаешь — он был всегда. Не «когда-то родился», не «однажды появился». Всегда. Он — то, что осталось от первого «нет», когда Мироздание сказало первое «есть». Если хочешь представить — представь камень, который не упал, потому что его никогда не поднимали. Балгарот — это камень, которого никто не поднимал.
— И что это значит на практике?
— На практике это значит, — Волшебник выпустил второе колечко, и оно прошло сквозь первое, не задев, — что Балгарот не помнит. И не из-за плохой памяти. Помнить — значит выстраивать события в ряд, говорить себе: «было это, потом то, потом другое». Балгарот не выстраивает. Для него всё произошло одновременно. Битва, в которой его приковали, происходит сейчас. И будет происходить. И уже произошла. Он живёт в плоском времени.
— Тогда как ему можно рассказать историю?
— А вот это, — Волшебник наконец улыбнулся одним углом губ, — самый правильный твой вопрос за неделю. Историю Балгароту нельзя рассказать. Историю Балгароту можно только подарить. Так, чтобы он впервые узнал, что такое «было». Так, чтобы он впервые понял, что одно событие может закончиться, и тогда начнётся другое. Дать ему понятие «после». Это — освобождение. Не цепи спадут — цепи никогда не были железные. Спадёт время, в котором их нет.
Я молчал. В черепе крутилось десятка три попыток уложить услышанное в нормальные слова и ни одна не подходила. Кофе с Констанцией — он у меня всегда работал, как якорь, как мысль о доме, когда в голове становилось слишком много чужой философии. Я подумал о кофе. О Констанции. О её привычке держать чашку двумя ладонями, как будто грела не пальцы, а саму жизнь.
Якорь сработал. Голова перестала плыть.
— Хорошо, — сказал я. — Допустим, я придумаю, что ему подарить. А где он?
— На Краю.
— Это название места?
— Это название состояния. Край — это не точка на карте. Это место, где карта заканчивается, и дальше начинается то, что не нанесено. Туда нужно идти не на север и не на запад — туда нужно идти насквозь.
— Насквозь чего?
— Себя, — спокойно ответил Волшебник.
Я закрыл глаза. Открыл. Костёр всё ещё горел, дрова трещали, Рикон что-то ел напротив, причмокивая. Мир был на месте. Старик с трубкой говорил мне, что к древнему Титану нужно идти сквозь себя, и при этом он не казался сумасшедшим. Это пугало меня больше всего.
— Я пойду, — сказал я. — Когда придёт время — пойду. Но сначала — отдыхаем.
Звёздный Волшебник кивнул. И, как мне показалось, остался доволен ответом. Не словами — паузой между ними.
* * *
Камилла подсела ко мне, когда вода в её котелке наконец закипела. Налила две кружки — пар поднялся столбиком, чёткий, как почерк. Протянула одну мне. В кружке был чай — настоящий чай, тёмный, терпкий, с травяным послевкусием, которое отдавало родными лугами какого-то очень далёкого мира.
— Откуда? — спросил я.
— Игнара, — Камилла усмехнулась. — На прощание сунула мне в карман.
— Хранительница Пламени дарит чай.
— А что? — Камилла подула в кружку. — В её доме всегда горячо. Может, она и пьёт его постоянно. У неё ведь там ничего, кроме огня.
Мы пили молча. Чай был хороший — обжигал, но не горло; что-то в нём грело внутри, ниже грудины, как будто Игнара действительно вложила в листья каплю своего пламени. Я смотрел на Камиллу сбоку — на её мокрые ещё волосы, на тонкий шрам у виска, на капли пара, оседающие на ресницы. Она была красивая.
— Камилла, — сказал я. — То, что ты сказала Игнаре. Про клетку.
— Про красивую, золотую, с видом на океан, — она кивнула, не глядя.
—
