Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
— Как засну, вижу сад наш, и редиска растет. Красная-красная редиска. А ведь мы ее здесь и не пробовали… Слышь, как пишется слово: «Не все ли равно»? Все слова отдельно?
— Да брось ты! — утешал Энвеша. — Подумаешь, редиска… Ерунда, горький корень и всегда с червяками. — Он облизывал губы и исподлобья глядел на друга.
В сентябре пошли дожди. Деревянный тротуарчик центральной улицы Енисейской настолько увяз в грязи, что даже не прощупывался ногами. В котловане стояли воды. План работ по очистке скал срывался, и сотню людей бросили на бурение. Энвеша на предложение перейти в бурильщики помолчал и тихо согласился. Только судорожно глотал что-то и никак не мог проглотить. Второй Николай наотрез отказался. Вечером он сидел на кровати и писал письмо. На друга он не смотрел.
— Мне жить не надоело. Ты не видал эту работу? Увидишь! Там люди без ног остаются! Вот это что за работа. А мне все к черту! Надоело!..
Энвеша молчал.
— Слушай, я правильно слово «возвращусь» через «у» написал?
И тогда Энвеша страшно заорал:
— Неправильно пишешь! Не умеешь ты писать, понял? И удивляюсь, какая советская школа тебя учила…
Он вдруг замолчал и вышел. Потом он бродил по поселку и бормотал про себя:
— Я-то, я-то как же? Куда теперь мне-то?..
Потом он Энмешу почти не видел. Грязный и черный от усталости возвращался со смены и валился носом в постель. И спал почти до следующей смены. Но все время его не покидало чувство, что как-то порвалась эта жизнь, один остался он в ней и кругом легла странная пустота. С этой мыслью он просыпался и видел спину друга. И опять засыпал, и снова просыпался, и снова видел знакомую спину. Тот все писал письма. Только однажды повернулся и спросил почти механически, как всегда привык спрашивать:
— Слушай, а правильно я написал «решил остатся» — без мягкого знака?
Энвеша отвернулся к стене и пробурчал:
— Правильно. — И добавил вздохнув: — Ей-богу, правильно. И пускай кто-нибудь скажет, что не так…
САМОЕ ТЕПЛОЕ МЕСТО
Самое теплое место
Самое теплое место на пароходе вовсе не каюты, никакой там не первый и не второй класс, даже не ресторанчик, а пароходная труба. Та самая, что занимает половину судна и еще половину неба, густо забивая его дымом. Около трубы уютно, как у дедушкиной печки. Здесь вечерами трутся влюбленные, сюда идут туристы и рыбаки поговорить о жизни. Тут ночуют пассажиры, едущие на верхней палубе. И трубы хватает всем.
Ночью на Байкале разыгрался шторм, хлестнул дождь, и около трубы никого не осталось. Только в холодном коридорчике возле дверей сидит девушка. Рядом с ней вертлявый парень в соломенной шляпе.
— Ты кто такая? Да ты скажи, чего сидишь! Ну, люди ушли, а ты чего?
Девушка молча, не мигая глядит на него, и в глазах ее нет ни возмущения, ни интереса.
— Чего ты, как омуль в тарелке, молчишь?.. Ты что, немая, что ли?..
Девушка закрывает равнодушно глаза. Проходит время. Второй час ночи. Я стою у выхода, потому что скоро остановка. Дверь открыть невозможно, там ветер и дождь. «Вот хлюст! — думаю я. — Ну чего он пристал…» Слышу, как он говорит:
— Ну ладно. Я ведь знаю, кто ты. Можешь молчать, я все равно знаю, что ты училась, да? Скорее всего на торговых курсах… А теперь едешь в свой поселок на работу…
Девушка впервые кивает.
— Да. И еще я не спала две ночи.
— Вот я говорю — дура! Мы сейчас что-нибудь найдем.
— Я не пойду, — говорит она. Потом сознается вдруг: — Денег-то мне на плацкарт дали, но я матери подарок купила.
— А как же спать?
— Привыкну, — отвечает она.
«Соломенная шляпа» спутается в третий класс, гремит чем-то, вылезает и шепчет:
— Идем. Там бачок переставить, чудесный угол освобождается… Ну, идем, говорят! Ну… Ты на меня не смотри, думаешь, я знакомиться хочу? Глупая ты… Я все равно через пять минут выхожу. Вот Бугульдейка будет — и выйду. Мне на тебя смотреть тошно, вот что…
Они несут вещи. Девушка садится и, закрывая глаза, говорит:
— Спасибо вам.
— Ладно. Спи. Самое теплое место.
Я стою по-прежнему у дверей, думаю почему-то о парне, о человеческом сердце… И о том, где же все-таки самое теплое место?
Телефон
Под моим окном общежития девочка сама с собой играет в телефон.
— Алло! Это кто? Это двадцатое общежитие? Позовите мне из третьей комнаты Колю. Нет, да? Есть! Коля, это я. Да. Ты почему сегодня не приходил? Ты придешь? Когда? Ладно. Я буду ждать!
Девочку я немного знаю. Она дочь технички. Они живут в большой угловой комнате, и к ним поселили еще человека: молчаливую красивую татарочку. Через пару недель игруньи кричит оглушительно:
— Дайте мне двадцатый! Коля, это ты? Это я! Ты не простудился? Нет? Я тоже нет. Хорошо было, правда? Когда мы встретимся? Сегодня? Ладно.
Потом я долго не вижу девочки и вдруг вечером слышу через окно, как она верховодит двумя карапузами:
— Сейчас мы будем играть в телефон. Ты будешь Алло, а ты — Коля из двадцатого общежития. Я тебя буду звать к телефону, а ты не подходи. Понял? Начинаем. Алло! Дайте мне Колю. Нет? Дома нет? А почему его никогда нет? Я уже неделю бьюсь! Прошу вас, он очень срочно нужен.
Сегодня на улице тепло. Молочный вечер растекся по Братску. И люди высовываются из окон. Они смеются игре девочки.
— Алло! Мне Колю. Коля, почему ты не приходишь? Занят? А когда мы встретимся? Пока не сможешь… Я должна тебе что-то сказать… Нет, по телефону нельзя. Как не сможешь? Но у меня будет ребеночек!.. — Все взрослые смеются, и девочка добавляет от себя: — Он растет у меня в животике! Что мне делать?!
И командует карапузу:
— Бросай трубку! Вот так. А я буду плакать.
Хохот стоит под окнами. Потом люди закрывают от комаров окошки и ложатся спать. В коридоре я случайно слышу, как техничка говорит:
— Татарочка наша уехала. Совсем. Куда? На родину, наверное. Кто ее знает.
Физкультурница
В комнате общежития помещались
