Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
Еще чуть-чуть — и он сел на железку и посмотрел вниз. Все.
Орешки
Он сидит посреди котлована у входа в столовую и продает кедровые орешки. Прямо от него спуск к строящемуся зданию ГЭС, а выше (нужно придерживать шапку, когда задираешь голову) черная полоса эстакады, воткнутой в оба берега. За желтоватыми в деревянной опалубке блоками уже не видно Падунских порогов, только небо разрезано на голубые куски и вправлено в квадратные проемы между опор. Зато позади, вниз по течению, белое поле Ангары, неближние, в ярких пятнах снега горы, плавающие в размытом воздухе, и опять небывалой ширины небо. Такое обширное, без боков и крыши, целое море воздуха бледновато-холодного, весеннего и невесомого.
Но человек не смотрит вокруг. Он сидит на приступочке и вроде дремлет, щурясь от прямого солнца. Перед ним мешок коричневых орехов. В орехи воткнут стаканчик, маленький, — настолько, насколько можно выбрать среди граненых. Нехитрая уловка всех рыночных торговцев.
Рабочие подходят, удивляются ему, спрашивают: «Сколько?» Иногда покупают. Кажется, он здесь единственно прочное, среди шумов, гудков и торопливых парней в измазанных робах. Он никуда не спешит, изредка считает измятые рубли, аккуратно расправляя их. Желтое безразличное лицо его похоже на гладенький разглаженный рубль. А ребята, топча сапогами и толкаясь, высыпают из столовки и наталкиваются на него. Шарят по карманам, извлекая на ладони крошки и мелочь.
— Дядя, отчего такие дорогие орешки в Сибири? — спрашивают девушки.
— Они труда требуют, — ласково говорит он. — Вам как, барышни, сдачу: беленькими или черненькими?
Справа по дороге месят грязь со льдом торопливые машины, обдавая его сизым дымком. Краны вразноголоску резко свистят наверху.
— Времени, труда стоят; — договаривает он кому-то. — На вьючных везли, да лошадь, вишь, пала, пришлось платить… Вам сколько, стаканчик?
От плотины опять идет гул. Гремит бадья. Орет паровозик на малой эстакаде. Вверх как будто бы беспорядочно многоэтажно громоздятся блоки, словно закупоренные белые кубики дней.
Ребята подставляют, не торгуясь, карман и лезут на верхотуру. Отсюда деталей уже не рассмотреть, только подножие кажется бортом большого корабля. Да он, тот продавец, черное пятнышко, словно ракушка прилипла к борту. А так красота. Сами поднялись до нее. И просторы, и нетающая Ангара, и синий густой воздух. А ракушка внизу все меньше и меньше. Еще один блок, — пожалуй, и ее совсем не будет видать.
Героика
Работник многотиражки пришел на котлован в бригаду бетонщиков. Нашел звеньевого Приходько.
— Мне бы что-нибудь… — он хотел сказать «что-нибудь выдающееся», но не успел. Того позвали. Испортился перфоратор. Приходько снял верхонки, начал возиться с инструментом. Иногда совал озябшие пальцы в карман. Скоро перфоратор снова затрещал.
— Да, я слушаю.
— Мне бы что-нибудь…
Звеньевого опять позвали, плохо держался опалубочный щит на самом верху. Приходько ловко полез под перекрытие, цепляясь за арматуру, с трудом закрыл щит. Спустился и, вытирая пот, сказал:
— Вы извините. Так что вас интересует?
Но разговора опять не получилось. В блок спустился злой, чумазый парень и сказал, что наружный болт не затягивается, сорвалась резьба. Приходько взял ключ и сказал: «Я сам». Привязав ремень, он повис на большой высоте. Далеко внизу проваливалась из-подо льда в узкий проран расплавленная, черная, тяжелая, как чугун, Ангара. Битый час проболтался Приходько на морозном ветру. Спустился, стряхнул с одежды ледок. Но день был горячий, и он куда-то бегал насчет подачи воздуха, что-то передвигал и только перед самым перерывом подошел к гостю.
— Очень прошу извинить. Прямо некогда. Вот теперь слушаю.
— Мне бы что-нибудь интересное, — сказал тот. — Ну, какой-либо факт, что ли… Героика нам нужна.
Звеньевой задумался, вытирал черные, помороженные и потрескавшиеся пальцы, сказал извиняющимся тоном:
— Да честное слово, не знаю уж что… У нас обыкновенно все. Может, в соседней бригаде посмотреть?
Газетчик засунул блокноты в карман, стал собираться.
— Что в соседней… В соседней как и у вас! Вот так всегда. Ну, я пошел.
Оттаянная земля
Весенняя земля здесь такая же отчужденная и холодная, как наш сосед-шофер, проживший в спокойном одиночестве целую зиму. Семья его где-то далеко на западе.
В конце марта над Братском наконец-то раздвинулось небо и пришло солнце, без конца веселое, светлое в своей радости. А земля-то наша еще твердый неоттаянный комочек. Она только чуть, самую малость может, помягчает. И все. Но она так же будет хранить ледяное молчание, вся в седых пятнах снега, еще в недавних переживаниях о безжалостной трудной зиме.
Первые ласковые ручейки словно пальцы заскользят по черной коже земли, и будут гладить, и тревожить, и будить ее. Они тихо уберут седину, словно ее и не бывало. Но слишком долго холодала земля, чтобы до нутра проникли легкие нежные воды.
И тогда солнце вдруг поймет все и просто, по-родному прижмется теплой щекой к щеке. И тихо-тихо в глубине, внутри задрожит земля, словно бы вздохнет облегченно, и на ее поверхности будет тоненько качаться и вздрагивать первый цветок.
Сегодня к нашему соседу навсегда приехала семья, и я увидел, как, проходя за кипятком к кухонному титану, он впервые коротко улыбнулся.
Братская грамматика
Жили они вместе в крошечной угловой комнатке общежития. Оба были Николаями. Инициалы их писались Н. В. и Н. М. Друзья называли их ласково: Энвеша и Энмеша. Бюджет тоже был общий. Деньги на питание откладывали сразу с получки под матрац — по всей длине постели. Потом, начиная с головы, вынимали. Обычно до ног доходили раньше, чем до новой получки. Если Энвеша покупал себе тенниску, то Энмеша обязательно галстук. Первый, придя домой, примеривал к тенниске чужой галстук, другой — к своему галстуку — тенниску, оба оставались довольны.
А еще Энмеша любил писать письма. Начинал он так: «Привет с Ангары. Здравствуй, мама, с приветом к тебе и наилучшими пожеланиями Николай». Грамотность у него была не велика, и он обычно спрашивал:
— Энвеш, а как пишется слово «у меня по-старому»? По-старому — через тире или отдельно?
Пришел в
