Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин

Шаги за собой

В двенадцатом часу ночи я шел по почти пустынной улице Москвы. Где-то у пушкинского театра нагнал девочку лет десяти. Я даже не сразу понял, что передо мной слепая. Она шла неровными шагами по кромке тротуара. Столб она обошла, на мгновение застыв перед ним. Я обогнал слепую и оглянулся: прислушиваясь к моим шагам, она пошла вслед. У площади Пушкина я завернул за угол. Но захотелось еще раз посмотреть, что будет делать слепая.

Девочка остановилась на повороте и стала напряженно слушать, подняв голову. А может, она ждала, где раздадутся шаги людей? Никто не шел. В двух шагах проносились машины.

Я возвратился.

— Вам куда?

Слепая как будто не удивилась:

— К Армянскому магазину, пожалуйста.

— А теперь?

— Теперь мне тут близко. Спасибо.

Она мгновение постояла и пошла, прислушиваясь снова к шагам прохожего. Так окончилась эта встреча. Только я подумал после: а ведь вправду, мы часто забываем, что за нами остаются отзвуки наших шагов. И нужно всегда правильно идти, чтобы не обмануть других людей, которые доверились нам и идут вслед. Вот и все.

БРАТСКАЯ ГРАММАТИКА

На собрании

В таежном городке Кежме идет собрание. Принимается в комсомол Лятошкин с сорок пятого года рождения. Я пытаюсь рассмотреть незнакомого мне Лятошкина, который родился в тот год, когда я вступал в комсомол.

Выходит мальчик, стесняясь и своей походки, и своего вида, и своих рук.

— Смутили человека… — кричат из зала.

— Не обижайте мальчика!

Секретарь говорит негромко:

— Ничего, ничего, смотри туда, не стесняйся! У нас все ребята хорошие. — И к залу: — Какие будут вопросы?

— Пусть расскажет о себе.

Мальчик говорит тихо-тихо: окончил семь классов и приехал.

— И все?

— Все.

— Охо-хо!

— Тише вы! Где ты раньше работал?

— Я не работал, я ехал.

— Тьфу, черт, плюнул раз — и биография готова!

— Пусть рекомендующие скажут, за что рекомендуют.

Где-то в глубине зала встает рослый парень и, покрывая шум, говорит:

— Ехали вместе в поезде…

— Ну и что, что ехали? — спрашивают его.

— А вы не перебивайте и узнаете! Вот пристал к нам по дороге этот человек. Комсомольской путевки, как у нас, у него нет. Но посмотрели — маленький, а тоже к настоящей жизни стремится. Хочет город начинать в тайге. Ну, и решили взять. Работает у меня в бригаде, и живем мы вместе. Неплохой товарищ. Теперь ясно?

— У кого есть еще вопросы? — спрашивает секретарь и тихо добавляет: — Встань прямей, не бойся. Эй, тише, тише, ребята!

Он стоит, принимаемый, в костюмчике, в сапогах. Чистый и гладенький. И смотрит в зал. Сейчас его примут, наверное. И скорее авансом дадут высокое звание комсомольца. И он пойдет между рядов к новой своей жизни. Какова будет его дорога? Каков он сам будет? Честный? Верный? Сильный?..

Мы с ним все же родня. Вот так же стоял я перед товарищами. Детдомовец, прошедший годы войны. Меня спросили:

— Расскажи биографию! На фронте не был?

И мне почему-то было неудобно, что мне четырнадцать лет, а я не был на фронте. А за столом президиума сидит мальчик с медалью «За отвагу».

— Как ты относишься к Черчиллю? — спросили меня.

Как я относился к Черчиллю? Я ненавидел его. Потому что только кончилась война, я еще не знал, где мой отец, а мир потрясли дикие слова, призывающие к новой войне.

Так же, как на этого мальчика, смотрели на меня в упор. А на моих ногах были галоши. Нет, не ботинки с галошами, а просто галоши с проложенной ватой. Другой обуви не было, мы носили прямо галоши.

— Стой прямо, не бойся! — сказала мне секретарь Демченко. Это ее подпись начинала мой билет. А дальше шли пустые страницы. Каждая страничка — год, и мне казалось, что эти страницы никогда не могут кончиться! А я работал, да работал, да служил, и опять работал. И ставились да ставились разные другие подписи. Ох, сколько их было, чудесных наших комсоргов!

И вдруг оказалось, что возраст мой уже не комсомольский. В Советском районе Москвы совсем юная комсомолочка взяла в руки принесенный билет и сказала, охнув:

— И не жалко?.. Не жалко вам такое отдавать? Какой долгий билет!..

А ведь все началось тогда, в сорок пятом, когда вот он, Лятошкин, только родился.

— Кто «за»? — спросила тогда Демченко.

А я глядел в зал и прятал дрожащие руки за спину. Мне казалось, что они меня не поймут, что они не возьмут меня с собой…

— Кто «за»? — спросил секретарь, и прошлое мое вдруг растаяло. Мальчик стоял и прятал руки за спиной.

— Единогласно, — сказал секретарь.

Сосны

Над Братском шумят сосны. Стремительные, великанистые, они держат на своей мускулистой кроне холодное северное небо. Их много в деревянном поселке, черноподошвых, словно наполненных золотым солнцем стволов.

И все они один около одного. Целые рощицы.

Кое-где растут и одинокие деревья. И как будто они более заметны. Но когда на Ангару, туда, где бьются со стихией тысячи ребят и девушек, обрушится буря, и черное небо обвалится на дома, 11 загремит сорванное с крыш железо, — падают одинокие сосны, сотрясая землю и разрывая электрические провода. А рощица стоит!

Не выдерживают здесь одиночки. Буря ломает их.

А все очень просто. Корни деревьев залегают здесь мелко, уже крепкий ветер способен вырвать и повалить даже сильное дерево, если оно одно. Но когда сосны рядом, они держатся друг за друга, потому что корни их накрепко сплетены, как надежные дружьи руки. И буря им не страшна.

В машине

Вчера хоронили товарища. Сегодня ехали на свой Угол по тряской разбитой дороге и пели яростные веселые песни.

В кузове гулял ледяной ветерок, гремели какие-то доски. На бортах, изнутри, было написано: НЕ КУРИТЬ! НЕ СОРИТЬ!

Не курили. Не сорили. Сидели плотной темной кучкой и орали песни. Сидели по ходу спиной. Дорога прямо от заднего борта кузова стреляла вдаль, и мелькала, и уходила, и не была интересной.

Справа серая полоса деревьев, слева серая полоса деревьев. Правда, еще глубже влево чернели мачты электролинии ЛЭП-500. Они ее строили. В пятницу это случилось. Вырвался якорь и с визгом прошел мимо них провод, пожалев троих.