Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
Небольшой кучкой (вся бригада пятнадцать человек, но было меньше) прошли за гробом по центральной улице Гидростроителей. Было холодновато, немного зябли. Потом в столовке Витькин отец, который прилетел по телеграмме, сказал:
— Вы все мне сыновья. Хорошие вы мои… Золотые ребятки. — И, подымая стакан, сказал, забывшись: — Выпьем за здоровье моего Вити!
Ребят оставили ночевать до понедельника в красном уголке общежития, и всю ночь они молча пили водку. Пили до утра, складывая пустые бутылки под трибуну. За Витькино «здоровье» пили. Утром шли на машину. Кто-то попытался еще пропеть:
— Эх-ха! Схоронили мы тебя…
Ему положили руку на плечо:
— Кончено. Мы сейчас не… Понимаешь? Все! Воскресенье кончилось. А сейчас мы не… Понимаешь?
И весело запели. Два часа езды до поворота на родной десятый Угол. Там их встретит прораб Карпыч.
«Приехали, — скажет. — Так вот, братки, сегодня надо вон те опоры. Позарез, понимаете?.. Так-то».
«Ясно», — скажут они. И один за одним уйдут туда, где в голубое небо, чистое, негрозное, взлетают легкие опоры, устремляясь за горизонт.
А для тебя, родная, есть почта полевая…
Вот так всю дорогу они и пели песни. Как поют, уходя на фронт.
Шахматы
Я предложил ему сыграть в шахматы. Он согласился. Молоденький рабочий, почти мальчишка. Белолицый и беловолосый.
Прошли два дня после трагической смерти их друга, люди не говорили, не вспоминали, но как-то с трудом входили в обычные нормы жизни. Вечером зимовье непривычно затихало, все разбредались, рано ложились спать.
Он тоже лег, и ворочался, и мучился, и вздыхал, в который раз встал попить. Я предложил:
— Сыграем, что ли…
— Сыграем, — сразу согласился он.
Не хватало обеих королев и пешек. Королев мы заменили спичечными коробками, а пешки — пиленым сахаром. Вероятно, он поначалу не очень думал о шахматах, потому что легко отдавал мне фигуры. Но, вероятно, я тоже мало думал о них, потому что так же просто отдавал свои. Он удивился, когда выиграл, и предложил еще партию.
За окном стучал мотор переносной станции, над столом горела лампа-киловатка без абажура. Огромная, яркая, теплая. Она мне пекла затылок. Мы опять принялись за фигуры, но наши коробки-королевы чаще брались не для хода, а для того, чтобы зажечь папироску. Мы часто курили.
Я смотрел на партнера и думал, как тяжело ему испытать здесь, на этом рабочем Углу, такие изгибы. Первый труд верхолаза, первая дружба, первая смерть. А может, не потому называется Угол, что изгибается трасса и ставятся крепче опоры, а потому, что жизнь этих ребят делает изгиб к настоящему и люди становятся крепче.
Парнишка выиграл опять и неудивленно сказал:
— Вишь как! А ведь я второй раз в жизни играю.
Он как-то шумно, легко вздохнул, бросился в кровать и уснул сразу. Собирая фигуры, я подумал: наверное, для меня это была не вторая, а тысяча вторая партия. Пожалуй, из всех, что я играл, самая трудная.
Высота
Олег висел, ухватившись за медный провод руками на тридцатидвухметровой высоте. Мы стояли внизу. Мы не крикнули, не побежали на помощь, когда это случилось. Да и куда бежать, когда человеческая жизнь поделилась на какие-то неуловимые мгновения. Долгие, как путь до звезд, и короткие, как путь до смерти. Мы так и остались стоять, хотя в минуту падения в каждом из нас взорвалась какая-то замораживающая бомба и сухой ледок захрустел в крови, заставил окаменеть.
До этого все шло нормально. Олег вешал изолятор — серебристую гирлянду, похожую на цветок. Мы его собирали на земле, чашечка к чашечке, в каждой килограмм двенадцать, а потом вместе с проводом подняли на высоту.
Стоял голубой март, высокие снега становились рыхлыми, серыми от мокрой облетевшей коры. Деревья потяжелели, а на дороге хрустела грязь со льдом. Но наверху, над высоковольтной мачтой, витал белый острый ветерок.
Олег наклонился, сидя верхом на консоли и удерживаясь одним равновесием, совершенно доверяя ему, стал закреплять поднятый цветок. Я только подумал: дурак, привязался бы на цепь. Но тут же снова подумал, что это сильно бы мешало работе. Олег любил говорить, а затем так говорили и мы: «Без цепи ловчее, если нет двух вещей: начальства и головной боли». Но когда сам работаешь наверху, оно так и получается, а когда смотришь…
Олег никого не пустил закреплять последний изолятор на нашей линии. В своей кепочке и распахнутой брезентовке он проследил за подымающимся проводом в блестящих солнечных подтеках, потом быстро полез, цепляясь за конструкции, и стал Олегом в миниатюре, далекой фигуркой, врезанной в небо. Балансируя на узкой консоли, он прошел в рост до конца ее и стал крепить изолятор. Я уже знал, что цепь он не привяжет, но опять подумал: «Дурак, привязался бы…»
Он сбросил верхонки, которые мешали ему, и опрокинулся над нами. Что он видел? Землю над головой, тяжелую, оглушающую размером, готовую свалиться на него. Мы также повисали, мы знали, с землей ничего не случится, только надо помнить о ней и меньше о себе.
Вчера был воскресный день, и мы ездили в Братск. У каждого были свои дела. Олег же, мы знали это, ездил к Томке из двадцать первого общежития. Мы посидели в новом ресторане, выпили вина, правда в меру, потом пошли на танцы в женское общежитие. Кто-то подрался. В группу, раздвигая всех, вошел Олег, и сразу все кончилось. Сам Олег никогда не дрался, хотя мог бы, наверное, каждого из нас, как в кресло, посадить в свою огромную ладонь.
…Теперь Олег болтался на руках. Мы смотрели, как он пытается подтянуться на ходком, качающемся проводе, и сами напрягались, словно помогая ему. Нога, обутая в тяжелый унт, прошла мимо, и он весь обмяк, повисая на руках. Он висел теперь неподвижно, видимо собираясь с силой. Мы видели: он посмотрел на нас, потом вверх, на небо. Видел ли он нас, думал ли он о весне или Томке, которой он вчера собирался делать предложение… Он говорил утром:
— Последний цветочек подарим, глядя на весну, и… Ни на какие другие больше линии, буду в УГЭ механиком. Семья, братцы!
Олег снова дернулся и, сжимаясь в комок, как-то яростно, а может, отчаянно стал заваливаться набок, занося ногу. Мы знали, что он делает. Если не сможет сейчас зацепиться, пропал наш
