Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
Жребий идти первому пал на меня. Черным утром, которое ничем не отличалось от ночи, няня разбудила меня:
— Эй, вставай! А то свою рабочую порцию проспишь!
Зажав в кулаке талон, я шел по дороге. Меня пробирал холод. Из калиток, из проулков и вообще откуда-то из серой мглы появлялись люди. Они заполнили дорогу впереди и позади меня. Я еще никогда не видел на этой дороге так много людей. И мне хотелось все узнать, рабочие ли они и куда они идут. И еще похвалиться: а у меня настоящий рабочий талон!
В большой столовой толкался народ. Люди подходили, отдавали талоны, и им сыпали горячую картошку с мясом. И я подошел. Кагал-то женщина торопливо сказала:
— Мальчик, здесь по рабочим карточкам! Не мешайся!
Я протянул талон. Женщина поглядела на меня с уважением:
— Ты гляди… Рабочий уже!
И она насыпала мне полную тарелку горячей картошки с мясом. Я даже задохнулся от волнения. Целая рабочая порция!
Потом я шел домой. И мне казалось, что я стал теперь шире в плечах и выше немного… А навстречу шли и шли по дороге люди. Они тоже были большие и сильные. И я теперь понимал хорошо: это идут те, у кого в карманах есть талоны на рабочие порции.
ПЕРВЫЙ КОМСОРГ
Штаны
Отец, вернувшись с войны, привез сукно. Других вещей у нас не было, и, открыв ящик комода, можно было сразу увидеть это сукно: золотисто-зеленое, толстое, как броня. Иногда отец доставал его, щупал долго и задумчиво оглядывал свою армейскую форму.
Приходили в гости его дружки — солдаты. Отец тогда крепко выпивал, а выпив, лез в комод и доставал свое сукно.
— Штаны себе сделаю, — говорил он. — С сорок первого не носил гражданских штанов.
Дружки мяли сукно пальцами, и выражение их лиц было тогда удивительно похоже на отцовское. Чуть-чуть веселое и чуть-чуть грустное. Наверное, грустное оттого, что они не носили с сорок первого гражданских штанов. А веселое потому, что они будут их носить.
— Вечные штаны будут! — говорили отцовские дружки. Жили мы с отцом вдвоем, в шесть утра вставали на работу, делили на две части паек хлеба, молча и торопливо пили чай. Потом вместе шагали к станции.
Однажды отец достал свое драгоценное сукно и пристально посмотрел на меня. Я тоже почему-то оглядел свою заношенную детдомовскую форму. Отец тихо гладил зеленое золото и о чем-то думал. Наверное, о гражданских штанах и о том, что для двоих штанов здесь никак не получится. Потом завернул материал в бумагу и куда-то его унес. Через две недели он притащил рано утром сверток и сказал:
— Ну вот. Лет на десять наша семья штанами обеспечена.
И он вывалил из бумаги двое военных галифе с узкими трубочками для ног.
Затем отец вынул старые солдатские сапоги и велел мне примерить. Сапоги оказались очень велики, но я сказал:
— Хорошо.
Отец видел, что сапоги мне велики, но тоже сказал:
— Хорошо.
И мы пошли на работу. И были мы, наверное, как все солдаты, похожи друг на друга и немножко на остальных, которые пока тоже не носили гражданских штанов.
Ноги
У меня заболели ноги. Я не могу ходить. Мою раскладушку, такую алюминиевую с пружинами, выносят в сад. И я лежу. Лежать скучно. Передо мной забор и калитка. Улица у нас тихая, и редко кто пройдет мимо. Тогда я вижу под калиткой ноги. Как два зверька пробегут они, потычутся носами в землю, и опять пусто. Вот две толстые ноги. Словно кто-то медленно ставит на землю бутылки. Это наша соседка тетя Тоня из колонки воду несет. Тетя Тоня больная и ходит в черных чулках. Воду ей носить тяжело, и это заметно: рядом с бутылками железная лодочка плывет, землю со звоном задевает.
Я знаю, что тетя Тоня никогда и нигде не работала. Жизнь свою она прожила без детей, потому что считала, что они — старят. Вот так и жила она — сперва на средства мужа, а потом на его пенсию.
А сапожника дядю Васю мне жалко. Он тоже живет один. Он умеет делать любую обувь, но сам всю жизнь ходит в подшитых валенках. Его ноги я сразу узнаю. Если плывут два утенка клювами вверх, значит, дядя Вася проходит и он трезв. Если утята часто клюют землю, значит, дядя Вася выпил. В последнее время утята все больше и больше землю клюют.
Я лежу и все смотрю. И замечаю, что ноги-бутылки совсем исчезли. Только раз в день скрипнет у соседей калитка, и два маленьких ботиночка, путался в чем-то белом, пропорхнут. Наверное, медицинский халат. И больше никакие ноги не идут к нашей соседке тете Тоне.
Проходят сутки, день и ночь, тоже как две ноги. Одна нога в белом чулке, другая в черном. Теперь дорожка за калиткою вся в снегу, но мне видно, как солнце мимо на лучах прошагало, оставив круглые следы проталин.
Я вижу, что и дяди Васины утята пропали. Нет и нет. Только однажды я услышал, как у соседей торжественно и звонко заиграл оркестр и забил барабан. Бум-бом. БЫЛ — БЫЛ человек — и не БУдет БОльше. Бом-Бум.
И вместо знакомых утят долго шли под моей калиткой разные ноги. А я смотрел. И ботинки и туфли. Желтые, черные, коричневые. Много шло ног. И, наверное, на них была обувь, которую сделал своими руками незаметный дядя Вася.
Папиросы
С последней электричкой я возвращался из Раменского. Домой я мог не торопиться — там никто не ждал. Напротив сел человек, прищурился, спросил:
— Не узнаешь? А ты вспомни: ночь! Я возвращаюсь вот этой электричкой…
Я вспомнил. В стылые зимние ночи, промерзая до слез, я ожидал свою девушку на заснеженной платформе. Ждал от поезда до поезда. И опять до следующего. Сердито свистящие, пролетали мимо электрички, зажав между колесами метель. Вслед последнему вагону убегал по рельсам красный огонек. А с ним таял и мой огонек надежды. Однажды из вагона вышел веселый парень и на просьбу дать закурить сказал:
— Эх, молодая наивность! Наивная молодость! Она где-то развлекается, а ты… Стыдно глядеть. Гуляй, брат, и все. Как я, гуляй.
