Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
Альбомы специальные тогда не продавались, мы клеили марки на старые книги. Однажды, разглядывая свою коллекцию, я прочел в просвете между марками несколько слов об одном человеке. Буквы были заляпаны клеем, но я понял все. Мне захотелось узнать, что написало дальше, и я оторвал одну марку с изображением реактивного самолета.
Из нескольких строчек я узнал об удивительном бойце, который мечтал о счастливой будущей жизни, а сам сражался с беляками. Он вел отряд по лесам и болотам. Он не боялся пуль и шел всегда первым.
А дальше опять было заклеено, и я еще оторвал несколько марок. Под красивой маркой из колонии Мозамбик я узнал, что человек этот мечтал о свободе на всей земле. Он не слышал тех удивительных песен, которые слышали мы. Он знал всего одну хорошую песню. И любил петь ее на привалах.
Смело мы в бой пойдем за власть Советов…
А потом я отрывал марки еще и еще… Этот веселый и добрый человек попал в плен. Над ним издевались враги, но он ничего не говорил. Он только пел про себя свою песню: «Смело мы в бой пойдем…»
Рядом лежала целая кучка марок. Но я ничего не видел. Какой хороший человек пропал! Какой хороший человек… Просто необыкновенный человек. Беляш его убили. А он их совсем не боялся. Он смело пошел на расстрел. Об этом я узнал, откладывая последнюю марку с гербом нашей родины.
Голубой канал
Где-то за горизонтом, далеко-далеко, там, куда уходят каждый день веселые поезда, лежит Голубой канал. Очень красивый канал. И люди там, и жизнь красивые…
Так мне рассказывал Вадька, рассматривая картинку на папиросной пачке «Беломор».
С Вадькой я познакомился на платформе. Оба мы продавали папиросы и старались перекричать друг друга:
— Кому-у папиросы нарупьпарра-а!
Когда папиросы не покупали, я садился на край грязной платформы, где шляпки гвоздей были похожи на плевки. Я смотрел на блестящие рельсы, на паровозные дымы и небо августовское, белесое. А Вадька рисовал на пачке разные виды. Грифелем чуть-чуть скребнет — и вот уже рельсы готовы, и дымы над станцией, и облака. По вечерам за Вадькой приходил его отец, одноногий и грубый инвалид. Он забирал всю выручку, комкал деньги в кулаке, и уводил сына домой. Однажды Вадька сказал:
— Накоплю денег, уеду учиться в художественную школу. Ты знаешь, я сейчас настоящую картину рисую! Угадай что?
— Не знаю.
— Голубой канал! Правда, здорово?
Шли поезда. Разные руки тянулись к пачке. Черные, большие, с блестками металла на корявых ладонях. И пронырливые, где на цепких пальцах золотели кольца. И широкие, медлительные, достающие вчетверо свернутые рубли из узелков. И щедрые, с вытатуированными якорями и звездами.
А потом поезда уходили в неведомую даль, наверное к Голубому каналу. И становилось грустно. Я мечтал, что когда-нибудь уедем туда мы с Вадькой. Там нет штучных папирос и пьяного инвалида. Там Вадька нарисует настоящий Голубой канал и будет учиться в школе.
Однажды еще одни руки, огромные, хорошие, потянулись к пачке:
— Эй, малец!.. А работать, как люди, ты хочешь?
Как-то вечером, возвращаясь с завода, встретил я на платформе Вадьку. Он присвистнул, оглядывал мою грязную спецовку, сказал:
— Я теперь знаешь как зарабатываю? Торгую целыми пачками!
Пазуха у него отдувалась. Откуда-то появился Вадькин отец. Вадька засуетился, сказал тихо:
— Да, а картину мою помнишь — Голубой канал? Отец ее загнал на рынке… Ну, я пошел.
Я долго стоял потом. Издалека было видно, как ковыляет инвалид. А рядом его маленькой тенью торопливо шагает Вадька.
Врачиха
В цехе пронзительно звенели пилы. Каждая пила была похожа на солнышко. И от этого солнышка бежали золотые лучи опилок. Работа была самая простая: сунешь под огненный диск доску, нажмешь на нее — и расползется доска на две части.
Раз в неделю приезжала к нам врачиха, как мы ее называли. Я ее боялся. Она ощупывала нас железными пальцами, курила и приговаривала грубо:
— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?
Потом мыла руки. И однажды я слышал, как она бормотала про себя: «Боже мой, какая худоба, эти подростки. Война… Война». И ее бормотания мне напоминали заговоры старой колдуньи.
Ели мы мало. И я иногда замечал за собой: нагнешься — и вдруг серая дымка зальет голову и глаза. В такую минуту и произошло несчастье. Я не заметил, как вместо пилы надвинулось на меня пронзительное солнце, и обожгло, и ударило по глазам. Потом где-то кричали: «Мальчонку убило!» А я думал: вот, кого-то убило. И хотел тоже узнать, кого же это убило, все хотел побежать и не мог…
А в ушах звенело: убило! убило! убило!
Потом я лежал в белой палате и видел перед собой нашу врачиху. Мне было больно, очень больно, но она говорила грубым басом:
— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?
Она трогала меня руками, от которых пахло табаком. Я от испуга переставал плакать.
Я стал поправляться. Иногда страшная врачиха задерживалась у моей кровати. Глаза у нее были темные, лицо скуластое. И говорила она жестковато, ровно, словно допрашивала:
— Отца с матерью нет? А где жил? Папиросами торговал… Да, гадко. А вот учиться надо.
Нет, все-таки я ее очень боялся. Нянечка у нас была добрал, и она рассмеялась, когда я рассказал ей про врачиху.
— Она хорошая. У нее муж погиб на фронте, ребенок умер. А она вон, басит, как будто ничего и не было…
Скоро меня выписали. Сама врачиха вышла меня проводить. Она курила папиросы и говорила резковато:
— В детдоме будешь жить, я договорилась. Учись. Это нужно. Может, я когда зайду…
Она осеклась. Я посмотрел и впервые увидел, что она совсем не страшная, рта наша врачиха. И еще я понял, что, может быть впервые, надо сказать уже ей:
— Кто же это в нашей жизни хнычет, а?
Рабочая порция
После уроков нас, детдомовцев, приводили на завод и ставили за станки. Мы делали шины для раненых. Каждый день по четыре часа. Однажды мастер сказал весело:
— Вот вам первая получка! Талон на рабочий завтрак. Только один. Кто хочет первый?
Нас было семь человек, мы стали ссориться. Мастер утешил:
— Талоны будут каждый день. Все по очереди сходите. Только учтите, рабочий
