Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
— Вот и не вру. Он ее утром до детдома провожает. Целых два дня. Я вчера сзади шел, он ее обхватил вот так, а она смеялась…
Утром Борис сидел у входа и ждал. Вокруг стояли ребята. Самые нетерпеливые приносили новости:
— Вышли из дома. Он держит ее под руку.
— Идут к детдому, Ольга Петровна смеется.
— Повернули в боковой переулок.
— Он ее обнимает. Идут по переулку обратно.
— Опять обнимаются. И опять идут по переулку.
Ольга Петровна опоздала на два часа. Быстрая, счастливая, она пролетела по двору и даже не заметила, что никто из ребят не подбежал к ней, как это бывало раньше. Не обратила внимания, что первый день не оказалось писем. Ей было не до этого.
А красивые заграничные конверты шли и шли, и буквы уже были похожи на вопросительные знаки, словно кто-то никак не мог понять, что произошло. И никто не видел, как детская рука тихо забирала их из ящика и складывала нераспечатанной стопочкой под матрац.
Честная правда
Вечером в детдомовской спальне слышался шепот.
— Вовка, а тебе отец часто письма шлет?
— Шлет.
— Что он пишет, Вовк?
— Ну, пишет, жди, приеду, заберу. Будем снова вместе.
— А еще?
— Что еще… Пишет, что воюет. Ты спи, Юрка. Хватит.
— А мне ничего не пишет. Честная правда. Вот когда мы жили в Саратове, он меня очень любил. Он мне каждый день мороженое приносил. Придет с работы и скажет: «Привет, Юрка, расти скорей, на охоту пойдем!» Не веришь? Честная правда!
— Ты же говорил, что в Воронеже родился.
— Ну, говорил. А потом мы еще в Саратове жили.
— Рассказывай… Ладно, спи.
— Я сплю… Вовка, Вовк… Ты не веришь, что мы жили в Саратове? Так вот, мы там и не жили совсем. И в Воронеже не жили. И отца у меня никакого вовсе нету. Честная правда.
— Как нет? А куда он делся?
— Его, Вовк, и не было. Мне так мама сказала. Что у всех есть, а у меня нету. Ну, просто, вот никакогошного нету. А я взял и придумал его.
— Врал, значит?..
— Я, Вовк, не врал. Я по правде придумывал. Честная правда! Вон Гарик рассказывал, как ему мороженое приносили. А я представил, как будто это мне приносили. На охоту у Бориса отец ходил. Вот я и подумал, как будто это мой отец ходил на охоту. Ну, а про фронт я хотел у тебя узнать. А то я не знаю, как мне отец с фронта писал…
— Просто это. Подумаешь!.. С фронта… Я тебе завтра подарю несколько писем моего отца. Ладно? — Вовка это сказал и как-то громко засопел носом. Можно было подумать, что он действительно спал.
«Тринадцатый»
Однажды во дворе детдома появился нищий старик. Он сказал:
— Кто посмеет смеяться надо мной? Разве вы знаете, кто я? Вы ничего не знаете!
— А кто вы? — спросили тогда наши ребята.
— Ого! Так им все и расскажи. Может быть, вы не смотрели фильм «Тринадцать»?
— Смотрели, — сказали хором мы.
— Тогда я удивляюсь вашему недомыслию и слепоте! — рассердился он. — Неужели каждому нужно объяснять, что единственный герой, оставшийся в живых после сражения, сейчас перед вами…
Старик пошел прочь. Мы онемели. Мы были сражены на месте. Он, видимо, понял это и тотчас же вернулся.
— Ну, вот что, об этом молчок. Ясно? А сейчас тащите поесть! Разве может красный герой голодать в наше время!..
Целый месяц «Тринадцатым» жил у нас в дровах. Мы тащили весь свой хлеб. Героический старик, снисходя к нам, принимал все это и ворчал:
— Неблагодарные потомки… Разве я плохо воевал с басмачами? Разве я не красный герой?
— Красный герой! — подтверждали скорее мы, пугаясь, что он обидится и уйдет.
— И вы, контра несчастная, жалеете для красного героя свои жалкие рубли?.
Мы достали из тайников всю мелочь и принесли ему.
В тот же вечер он исчез. Несколько дней мы искали нашего старика. На третий увидели на берегу реки толпу. Старик лежал на земле мокрый и непохожий на себя.
— Бездомный бродяга! — сказали люди. — Напился до беспамяти и утонул.
— Это «Тринадцатый», — сказали мы, потому что мы одни знали о нем правду.
— Может, и тринадцатый… Их много нынче тонет. — ответили в толпе.
— Но это же «Тринадцатый»! — закричали мы. — Это же красный герой!
Тогда люди засмеялись:
— Тридцать лет он тут побирается, ваш красный… От вина всегда красный.
— Вы… Вы врете все! — сказали мы, отчаиваясь. И нас прогнали домой.
Мы сидели на дровах, там, где совсем недавно разговаривали с последним красным героем, оставшимся в живых, и мужественно скрывали друг от друга слезы. Мы твердо знали, что погиб «Тринадцатый» и никто не сможет понять наше горе.
Море
Это письмо было вправлено в рамку и повешено в красном уголке. Оно было адресовано ребятам детдома от московского шефа. В конце стояла подпись: дважды Герой Советского Союза, контр-адмирал. Когда-то шеф побывал даже сам в детдоме (он приезжал в Кизляр охотиться на кабанов) и в разговоре с ребятами, весело прищуриваясь, спросил:
— А моряками хотите быть? Ну-ну! Может, помогу чем-нибудь. Растите быстрей…
Ребята часто перечитывали письмо. Оно теперь было их надеждой. Их верой. Их молитвой. Неровные буквы превращались в белые гребешки волн, строчки как валы набегали, касаясь ребячьих сердец. И сердца сладко замирали. Море, конечно, ждало их. Ласковое, красивое, верное.
Володька Рудкевич часто перечитывал письмо. Он был всех старше, и ему первому предстояло плыть в это море. Когда за одним из его дружков приехал из Москвы отец, Володька попросился с ними. Уж там-то, в столице, он разыщет шефа, и тот обязательно устроит его юнгой.
Володька долго ходил по Москве, разыскивая здание Главсевморпути. К шефу его не пустили, даже разговаривать не стали. Красиво одетый человек сказал в проходной:
— Ступайте, мальчик. Никого здесь в юнги не принимают. Впрочем, я могу еще проконсультироваться. Вы мне позвоните по три-восемьдесят-один.
Володька долго пробовал набрать этот номер из автомата, во ничего не выходило. Потом его научили звонить по местному телефону. Каждый день он приезжал к большому серому зданию и звонил от входа. Чтобы растянуть имеющиеся деньги, он ел только хлеб с морсом.
Тетка, что торговала морсом, лучше понимала его. Она говорила:
— Был сегодня твой начальник. Вчера не приезжал, а сегодня точно был.
Однажды, в
