Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
Взяла третью и вдруг умолкла и уткнулась в страницы… Я спрыгнул со стула и заглянул через плечо в газету. Солдаты. Пушки. Горящие города. В газете шла война. И мне показалось, что у моей жены побелели скулы.
— Давай сюда, — сказал я быстро. — Мы отеплим этим стены.
Мы заклеили старые газеты голубыми обоями.
— Вот и все, — вздохнула жена, словно с газетами похоронила и войну. И вдруг сказала как-то отчаянно и тихо: — А вот забыли…
На столе лежала газета. Только это была совсем свежая газета из последней почты. Но на меня смотрели солдаты, пушки, горящие города.
— Ну-ка, смотри, — сказал я тогда. — По-моему, мы не все еще заделали, а?
Мы нашли свободное место в углу и заклеили газетой. Вот теперь, пожалуй, кончено. А комната все-таки будет голубой.
Машенька
На кровати, которую мне показала комендантша, на ярко-белой подушке лежала кукла. Голубые глаза и белые кудряшки. Рядом стояли еще две койки. Вечером один из жильцов пришел. Звали его Федором. Я спросил про куклу.
— Машенька! — сказал тихо Федор и почему-то отвернулся.
Второй парень вернулся в полночь и, посматривая в мою сторону, сказал:
— Машку лишили жилья! Так… Теперь пока коечка не освободится чья-нибудь, лежать ей на шкафу.
Утром я разглядел ребят. Василь был красив и чернобров, только шрам от щеки к шее. «Погладили дружки», — объяснил он, подмигивая. Федор, его ровесник, выглядел значительно старше: одутловатое лицо и сутулость портили его. Говорить, кажется, он вообще не умел. Весь день помогал мне устраиваться, он был в отгуле, а вечером предложил: «Идем на танцы?»
Крошечный садик был без зелени, хотя вокруг Братска густо росла тайга. Оркестр на веранде играл танго «Сиреневый туман».
Еще одни звонок — и смолкнет шум вокзала,
Еще один звонок — и поезд отойдет.
Мы взяли билеты и стали смотреть. С Василием кружилась блондиночка. Голубые глаза и белые кудряшки.
— Машенька! — сказал Федор, так же как тогда в общежитии, и стал смотреть в другую сторону.
Мы постояли и пошли домой. Василь вернулся за полночь и, гремя кастрюлями, говорил:
— Нужно с Машкой кончать… Не высыпаюсь я… И вообще. Еще подумает, что женюсь…
Машу эту я встретил через пару дней в котловане. Соседями оказались: мы скалы рубим, а она тут же, в насосной будке, воду под нами выкачивает. Рабочие камешки в будку швыряют, просят:
— Машенька, убавь водицы…
Бурильщики в перерыв идут посидеть к ней в холодок. Верхолазы тащат ей со скал пыльные тюльпаны. А она бегает, смеется и все скачет поближе к той бригаде, где Василий работает. На время взрыва мы убегаем наверх, на насыпь. И однажды я заметил, возвращаясь: выходит из будки Машенька, поправляет свои белые кудряшки и прямо к насосам — целы ли. А самой как будто взрывы и нипочем.
А вечерами у нас повелось: каждый раз с Федором на танцы. Берем билеты и садимся смотреть, так Василь с Машенькой танцует. Он глядит по сторонам, а она только на него. Однажды Федор сказал:
— А Василь-то уезжает завтра. В отпуск. В Усолье у него жена. Да и вряд ли он вернется. Запутался…
— Как же Машенька? Она знает?
Федор ничего не ответил. Оркестр играл «Сиреневый туман».
Быть может, я тебя навеки покидаю,
Еще один звонок — и поезд отойдет.
Василь уехал. На подушке у него лежала кукла. Она смотрела не мигая голубыми глазами в потолок и о чем-то думала. И лицо казалось бледным. Машеньку мы видели потом на танцах. Она отказывала знакомым ребятам и растерянно глядела по сторонам. Мы как обычно сидели в стороне, купив билеты.
— Машенька… — шепотом сказал Федор и пошел с веранды, забыв про меня.
Василь не вернулся. Появился новый парень, и комендантша указала на кровать с куклой:
— Распишитесь за комплект, здесь займете.
Я тоже уезжал. Время командировки истекло. День я пробегал, оформляя документы. Вернулся, Федора не было, только возился, раскладывая свои вещи, новый жилец. Да на моей подушке лежала кукла. Голубые глаза смотрели вопросительно.
— До свидания, девочка! Не грусти, ты найдешь свое, настоящее.
— Кто такая? — спросил новичок.
— Машенька, — сказал я. И отвернулся.
Морские песни
Мы вместе служили на Тихом океане и вместе приехали в Братск. Еще в вагоне Васька положил руку на столик и сказал:
— Братва, впереди гражданка. Дел много, давайте, чтобы поначалу без девчонок! Толик, Федор, договорились?
— Договорились, — сказал Толик и вздохнул. Я ничего не сказал.
Еще привезли мы проигрыватель с пластинками. Пятнадцать черных блестящих кружков с морскими песнями. Когда вечерами в других комнатах общежития гоняли Шульженко, и еще эту: «До чего ж ты хороша, сероглазая…», и другие разные, мы включали на полную мощность наши морские. У нас были разные: «Плещет волна штормовая», «Тот, кто рожден был у моря» и еще одна долгоиграющая на итальянском языке, Там под гитару тенор очень приятно выводил все время: «А морэ! А морэ!» А в другой песне — «Бела морэ!». Что очень было похоже на Белое море.
Васька, длинный, драчливый, очень беспокойный вообще, обычно замолкал, слушал и неожиданно выводил:
— Это вам не то, что какие-то глаза! Море! Умный все-таки народ итальянцы!
Толик никогда не спорил. Он был спокоен и голубоглаз. И где-то внутри носил, никому не мешал, свое лирическое спокойствие. Впрочем, мы с Васькой давно подозревали, что он потихоньку влюблен. За такими флегматиками только следи…
Иногда мы ходили на танцы, которые устраивались в красном уголке третьего общежития. Мы одевали ботиночки, суконные брюки, а Васька свою кепку. Пройти по Братску так, словно ты только сошел с корабля, поблескивал «корочками» и делал вид, что сорокаградусный мороз совсем не «так уж», считалось у нас шиком. А тут девушки из «третьего» пригласили нас на Новый год.
Здесь-то сомнения наши подтвердились вполне. Толик танцевал весь вечер с одной и ни черта не видел вокруг, так как глазел на нее во всю голубизну своих телячьих глаз. Потом они вообще отгребли в неизвестном направлении.
— Ясно. Мальчик пузыри пускает… — процедил Васька и добавил: — Я знаю, эта красавица из десятой комнаты. Пойду воспитывать мальчика!
И он исчез. Я ждал целый час, пока Васька его воспитает, не дождался и побрел в десятую комнату. Там было три девушки. С одной из них сидел
