Маленькие рассказы - Анатолий Игнатьевич Приставкин
Потом мы отчалили, а он все держал в руках не светящую при встающем дне лампу и смотрел. Потом махнул напоследок и хромая ушел с палубы.
Ангарская любовь
Пароход «Шмидт» плывет от Иркутска к Братску. Рядом со мной едет молодая женщина. Нина. Вещей она никаких не везет, и это странно. Пароход стелет за собой черный дым. Зеленая земля раздвинется впереди, пропустит нас и сомкнется за спиной — словно реки и не было. Но Ангара, многострунная, несет и несет нас. Легенду о единственной дочери старика Байкала, которая полюбила молодого Енисея и бежала к нему, знают все сибиряки. И кто-то говорит:
— Ишь какая быстрая… Торопится к ему, к Енисею-то. Любит она. Значит, дойдет!
Попадаются встречные пароходы, баржи, и тогда Нина прилипает к борту и глядит. Потом объясняет:
— Мужа я смотрю. Он у меня на грузовом плавает — «Бородино», боцманом работает. У нас каждый раз так. Пока поймаешь его, обратно возвращаться надо. Уж такая наша ангарская любовь.
Лицо у нее продолговатое, а глаза светлые и добрые. Она нисколько не нервничает, вроде и не переживает. Кажется, она чуть-чуть сама посмеивается над собой.
— Живем мы год, — говорит она. — Я в магазине работаю. Так он, когда еще знакомы не были, наладил в мой отдел ходить. Встанет у прилавка и смотрит. Всю мою смену, пока на перерыв не закроем. А через час опять является. Потом мужем стал, ничего не изменилось. В выходной день придет, упрется в прилавок и глядит на меня. Уже без перерыва. Я тогда говорю ему: «Возьми вот трешку, сходи в кино». Уйдет, а мне торговать легче.
Темнеет. До Макарьева еще несколько часов. Мы сидим в третьем классе. И вдруг в полночь кочегар кричит с лестницы:
— Где тут гражданочка «Бородино» ищет? Вон, мимо пошел!
Нина, набрасывая пальто, выскакивает на палубу. Спешу и я. Что-то черное проплывает мимо нас, и видно, как качает кто-то фонарем.
— Во-ло-дя! — кричат рядом со мной.
Проходит минута, и вдруг с черного летит глухо:
— Ни-и-на!
И вот уже нет ничего. В Макарьево Нина сходит. Вздыхает и говорит, прощаясь:
— Обратный буду ждать. Это ничего… Я найду.
А мы уплываем. И опять, сильная, скорая, бежит Ангара. Я вспоминаю:
— Ишь какая быстрая… Торопится к ему, к Енисею-то. Любит она. Значит, дойдет!
ЧТО ПОСЛЕ НАС ОСТАЕТСЯ
Что после нас остается
На промплощадке во время обвала перекрытия погиб молодой парнишка. Он недавно приехал на стройку, и его никто не знал. Так же мало знали о нем. Политруку общежитии позвонили из горкома комсомола, спросили:
— У него родные есть?
— Не знаю.
— Ладно. Соберите вещи.
Из тумбочки извлекли вещи погибшего. Там были: свидетельство о рождении, фотография отца с матерью, аттестат зрелости, солдатский ремень с погонами, письмо от девушки, новая зачетка заочного института. Еще — комсомольская красная путевка и потрепанная книжица Устава партии. Вот и все, что мы нашли в тумбочке. Но вдруг всем нам, присутствующим здесь, подумалось: а ведь мы все знаем об этом человеке. Весь его небольшой чистый путь отразился в немногих вещах. Его прошлое. Его настоящее. Его будущее. И многих таких, как он.
А еще я подумал. Вот так бы точно, верно рассказывать нам. Чтобы из наших картин, страничек, новелл, которые останутся после нас, люди смогли бы узнать самое главное, большое, сокровенное о тех золотых ребятах, с которыми мы сегодня рядом живем. О том поколении, с которым вместе пришлось шагать.
Горевшие
В промороженном, белом и плотном, как бетон, воздухе котлована кричало радио. «Внимание! Всем работникам УОСа. На бетонном заводе в результате несчастного случая сильно обварился рабочий. Пострадавшему срочно необходимо вливание крови. Людей, имевших когда-либо большие ожоги, просят дать кровь своему товарищу. Адрес: Правый берег, больница…»
Голос из радио словно повисал на морозе, словно останавливался. И его можно было слышать еще через минуту после сказанного. А может, это онемевшее сознание не доверило слуху. Неожиданное несчастье всегда неправдоподобно.
В маленькую прихожую больницы прибывали усталые, озабоченные люди. Чернолицые ребята с бетонки, бурильщики из котлована, быстрые девушки из УГЭ.
— Следующий, — врач сам открывал дверь и бесстрастно разглядывал сидевших. — Варя, запишите, сорок четвертый. Вы сдаете кровь?
— Кровь, — сказал в себя парень.
— Когда обжигались, какие ожоги?
— Вот тут, палец.
— Какой палец? Вы что, серьезно?
— Да, утюгом обжигал палец, — монотонно и тихо бормотал парень, косясь на сестру.
— Уходите.
Врач хлопнул дверью, и ожидавшие люди замолчали, разглядывал его.
— Товарищи, не имевшие серьезных ожогов, не ждите. Поймите, от негоревших не нужна помощь. Прошу всех лишних выйти. Следующий. У вас что?
— Кровь сдать.
— Я спрашиваю, когда и чем обжигались?
— Вот тут вот пятнышко… Честное слово, посмотрите, видите, пятнышко…
Люди все подходили и молча рассаживались. И им было ясно, что негоревших среди них просто быть не могло.
Анкета
Человека приняли в комсомол. А еще сказали:
— Вот тебе два дня, шагай в Братский горком, там послезавтра на бюро вручать билеты будут. Не опаздывай, дело твое следом с почтой отошлем.
Разговор происходил в новом таежном поселочке Кежма, что в ста километрах от Братска. Парень предупредил прораба, засунул в карман кусок хлеба и двинулся в путь. Под Пашенным он нагнал застрявшую в грязи машину и помог шоферу рубить ветки. За Пашенным машина свернула, и он устроился на бульдозере, который вез на крыше почту. У Веселого Бора тягач увяз окончательно в грязи и заглох. До полночи он и водитель провозились около машины, пытаясь завести мотор, так и не завели. Разожгли костер и стали сушиться.
Ночь была тяжелая, холодная и сырая, от набегающего ветра поскрипывали деревья. Потом пошел дождь, он начался издалека, и было слышно, как он шагает к ним по верхам. Похрустывали в черноте ночи ветки, а может, это бродил рядом бурый, потому что после они нашли на дороге человекоподобные, невероятного размера следы.
Под утро, едва темнота поредела настолько, что перестали сливаться отдельные верхушки, он вышел на Солдатово, так как задерживаться он больше не мог, да и была надежда в Солдатове найти помощь. Утопая в грязной жижице до карманов,
