Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Фифа появляется уже взрослой, как Минерва, из головы своего некогда деклассированного папаши – Джаза[270], окружая его любовью, благоговейным трепетом и глубочайшим дочерним уважением. Она не является «продуктом военной дестабилизации», как по инерции пишут авторы и хвалебных, и критических материалов, в которые постоянно углубляюсь и я, чтобы добавить свою лепту. Фифа – непосредственный результат возросшего признания красоты, молодости, веселья, а также изящества манер, которое летит вперед карманьолой (я видела ее в кино, а потому использую это слово со знанием дела) во главе с нашими антипуританками. Они развлекают и развлекаются, да так, что любая дурочка превращается в Дульси[271], конвертируя глупость в обаяние. Такие вот Дульси имеют неоспоримое преимущество перед теми девицами, которые десять лет назад цитировали наедине с вами «Рубайят»[272] и сетовали, что никто их не понимает; равно как и перед теми, которые поправляли вам галстук в доказательство своей неизбывной материнской заботы; равно как и перед теми, которые твердили, что у них вызывает возражения не количество выкуриваемых вами сигарет, а принцип, и тем самым демонстрировали благородство своего характера. Таковы некоторые зануды дня вчерашнего. А нынче даже занудам положено проявлять оригинальность, поэтому наименее успешные последовательницы фифической секты уже отобрали из своего повседневного репертуара индивидуальное речение, которое вас повеселит или наоборот – в зависимости от того, знакомы ли вам одни и те же песенки или пьесы либо рецензии на одни и те же книги.
Лучшая фифа – та, которая эмоционально сдержанна и морально отважна. На вас всегда изливаются ее мнения, но все свои чувства она держит при себе. Эти два свойства поднимают общение на более милый и более изощренный уровень. В моем представлении фифа – невольная и неоценимая прислужница искусств. В моем представлении она и сама – искусница в своем особом деле, а именно в деле бытия: бытия объекта, бытия молодости, бытия прелести.
Пожалуй, мы впервые взращиваем целый класс миловидных и вместе с тем респектабельных девушек, чья единственная функция – забавлять мужчин одного типа и скрашивать их старость, а мужчинам другого типа облегчать сохранение молодости.
Даже родители больше не рассматривают детей как свой непременный атрибут. Новомодная мать не предпринимает усилий к тому, чтобы ее дети подольше не взрослели и тем обеспечивали ей видимость дебютантки. Она ведет их к зрелости, желая, чтобы ее принимали за их мачеху. Как только ее дочурки оканчивают дорогую частную школу, для нее наступает пора свободы и бурной светской деятельности. Дочек она срочно привозит домой, устраивает им суматошный дебют и лихорадочно включается в поиски достойных мужей. Нынче к двадцати пяти годам недопустимо быть одинокой. Фифа поспешно выскакивает замуж, чтобы только не оказаться старой девой, вынужденной вращаться среди более молодых. До свадьбы ей не хватает времени убедиться в степени совместимости с женихом, но зато она убеждена, что при совместимости, равной нулю с обеих сторон, они попросту расстанутся.
Фифа! Она стареет. Забывает свое фифическое кредо и держит в уме только свое фифическое «я». Выходит замуж под громкие одобрительные возгласы родных и подруг. Вопреки всем предсказаниям скверного конца, она пришла к той точке, куда приходит каждая уважающая себя фифа: к раннему замужеству и скуке, к благотворительным собраниям и к удовольствию деторождения, временно украсив нашу жизнь блеском, и отвагой, и яркостью, как и полагается каждой уважающей себя фифе.
Завтрак[273]
Проверь, есть ли в доме бекон, и если есть, узнай у кухарки, на какой сковороде его жарить. Затем спроси, есть ли в доме яйца, и если да, попытайся уговорить кухарку приготовить два яйца пашот. С тостами лучше не заморачиваться: они очень легко подгорают. Кстати, о беконе: включать огонь на полную мощность не следует, иначе придется на неделю переселяться куда-нибудь из дома.
Подавать предпочтительно на фарфоровых тарелках, хотя подойдут и золотые, и деревянные – какие окажутся под рукой.
Изменчивая красота Парк-авеню[274]
Из стеклянного истока, что нависает над путями Центрального вокзала в Нью-Йорке, по Манхэттену неспешно и тихо струится Парк-авеню. По обоим берегам этой асфальтовой реки тянутся вверх окна, ухоженные кусты, высокие, изящные белые фасады, а по центру плывет с промежутками узкий архипелаг акварельных травяных квадратиков – ни дать ни взять площадки для игры в крокет у Королевы из «Алисы в стране чудес».
Улица эта – для удовлетворенных глаз. Улица единения, где можно гулять и думать о своем, не отвлекаясь на зов собственного любопытства. Сквозь арки и открытые ворота видны большие мощеные дворы, где витает монастырский, феодальный дух. Строительные бароны с самого начала гарантировали, что их вассалы всегда будут дышать свежим воздухом, причем всегда – утренним. Своей сутью Парк-авеню сродни графическому листу с видами Парижа. Когда на Пятой царит жаркий полдень и близится обеденный перерыв, на Парк-авеню все еще девять утра. Даже свежие, прозрачные нью-йоркские сумерки, что маячат высоко над городом, здесь словно бы мягко дрейфуют, чтобы скрыть нехватку второй половины дня.
На Парк-авеню никогда не высмотришь увядшую орхидею. И все же эта магистраль – мужского рода: скорее проспект. Он позаимствовал свой приглушенный, тонкий, прочный, изощренный шарм у мужчин и полностью отвечает их представлению о том, что все авеню и площади должны служить подобающим и благожелательным фоном для мужского променада.
По утрам, ярким и ветреным, Парк-авеню оживляют группы детишек: тоненьких, светского вида, причем каждая группа одета в свои форменные костюмчики и сопровождается либо седовласыми, накрахмаленными англичанками, либо француженками в чем-то летяще-голубом, либо черными и белыми нянюшками. Детским ручонкам в перчатках доверена такая ноша, какую увидишь у малышей разве что в книжках да в Булонском лесу – ну и еще на Парк-авеню: обручи, матрешки и карликовые шпицы.
По утрам в воздухе витает легкость. На Парк-авеню никто никогда не задает вопроса: «Как пройти?» Она никуда не «ведет». Наверное, она существует единственно потому, что миллионеры решили так: жизнь на широкую ногу в ограниченном пространстве возможна лишь в условиях вот такого спокойного, чистого, светлого и во всем безукоризненного протяженного маршрута. Здесь под присмотром золоченых консьержей подобающим образом отдыхают, глядя на тротуары, великолепные сверкающие автомобили. Даже уличное движение здесь ведет себя с надменной обходительностью и чуть большей свободой, нежели на других улицах, двигаясь, как может показаться, сериями рывков на сотню ярдов. Из пустых салонов проносящихся мимо такси весело машут прохожим водители: все с избытком надышались чистым утренним
