Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Высоко в небесах плывут зеленовато-голубые крыши, будто башенки замков, рожденных из сказок и рекламы сигарет: хрупкие шпили, уступы и массивные полки, подвешенные к твердыне. На узкой платформе Центрального вокзала есть даже подъемный мост: выезжая на магистраль, будто оказываешься в крепости, что служит оплотом легких денег.
Ближе к концу улицы на углах, словно кукольные домики с застекленными фасадами, теснятся магазины, смахивающие на будуары: там вам могут продать одно яблоко с такими ритуальными жестами, какие не снились Османской империи, а лимузин – небрежно, как почтовую марку. Эти стеклянные магазинчики терпят здесь из милости: как-никак, они украшают улицу.
Парк-авеню – улица номер один для любого жителя Нью-Йорка. Здесь можно найти нюансы и намеки всего огромного города – они сливаются в единую стройную картину. Даже запахи здесь дисциплинированны и не лишены приятности: запахи раскаленных двигателей и густой пыли… фиалок и медных пуговиц… круглых фонарей, окутанных деликатной дымкой… веселых тентов под разреженным солнечным светом… воскресных колоколов и рядов, рядов, рядов заиндевелых окон. Поскольку это место для прогулок, улица носит интернациональный характер: торговый люд привык к покупателям, которым ничего не нужно, ничего не хочется и ни на что не жалко денег, благо у них в распоряжении масса времени и туго набитые кошельки. Прошвырнуться по магазинам – святое дело, приятное и дорогостоящее. Провизоры-иностранцы держат здесь аптеки, торгующие средствами от франкоговорящих микробов, а голландские флористы предлагают луковицы тюльпанов, которые растут только у плотин; кое-какие углы заняты магазинчиками, что от пола до потолка заставлены шляпными коробками с изображением охотничьих сцен. Но все это ничем не напоминает базарную атмосферу, которая поджидает вас буквально в квартале отсюда – на Мэдисон-авеню. В здешних же магазинах вас окружает Париж… Рим… только выбирай, и никто не станет вас безапелляционно убеждать, будто вам это только кажется. По этой улице принято фланировать. На этой улице принято обедать в безупречных французских ресторанах. На эту улицу можно забежать второпях или зайти степенной поступью. На этой улице можно посидеть за чашечкой чая с друзьями. Думаю, на этой улице можно найти себе и другие занятия… Но, говоря бессмертными словами Ринга Ларднера: «И что с того?»[276]
Даже по ночам достоинство не покидает эту безукоризненную улицу. Напротив, непривычно величественными выглядят порхающие метлы в руках служащих департамента городского хозяйства, каждый из которых борется с воображаемой грязью на своем розовом участке уистлеровско-лондонской тьмы[277] между тремя и пятью часами. По улице то и дело проносится полицейская или пожарная машина, и, пока звук сирены еще режет вам уши, этот транспорт уже растворяется в темноте и тумане… загадочные ночные всадники торопятся навстречу судьбе, отличной от их собственной, нарушая покой улицы, слишком чуткой, чтобы взять передышку.
Когда-то в одном доме в одно и то же время здесь проживали наши знакомые: кинозвезда, богатая наследница, именитый спортсмен-любитель, владелец издательства, литератор и просто наш приятель. Как же это было удобно, и как нам было грустно, когда то ли из-за рухнувшего карниза, то ли из-за летнего разгула преступности, то ли из-за банкротства их разбросало по разным концам улицы. Такова эта кипучая магистраль: нынче она, значительно расширенная, стала главной артерией кипучего Манхэттена. Она пользуется всемирной известностью. И все же как-то раз нам довелось услышать вопрос некой барышни вполне просвещенного вида и весьма ухоженной: «Ах да, не та ли это улица, что идет параллельно Мэдисон-авеню?» И ведь это была жительница Нью-Йорка!
Оглядываясь на восемь лет назад[278]
На протяжении этих панических военных и послевоенных лет возраст сделался своего рода кастовой системой: все люди, достигшие одного и того же возраста, безоговорочно становились антагонистами всех остальных. Возможно, это происходило под воздействием законов о воинской повинности, однако столь же возможно и другое: дни в тот период были так плотно насыщены событиями, что каждый год, добавляемый к возрасту, равнялся веку эмоционального опыта. Даже вязание серых шерстяных носков и упаковка посылок Красного Креста регулировались возрастом. На низшей ступени этой иерархии стояли юноши и девушки, которые чуть-чуть не дотянули до того, чтобы отправиться во Францию, но вскоре расцвели, превратившись в Молодое Поколение. Всего лишь год назад выпады и сентенции в адрес того поколения, которое вынудили преждевременно повзрослеть, занимали поразительно большое место в газетных публикациях.
Джаз и петтинг-вечеринки, с которыми то поколение «сошло на нет», стали «обычаем страны»[279], а мир заинтересовался более изощренными преступлениями. Теперь, когда мы обрели прежнее равновесие, нам опять бросается в глаза преимущественное тяготение к топору как орудию убийства, а не к мифическому клетчатому корсету, и молодые люди новейшего поколения уже появляются на свет взрослыми, с затверженными идеями президента Кулиджа или Г. Л. Менкена, найденными в ритмичных строках Ллойда Майера[280].
А что же сталось с той молодежью, на которую столько лет возлагали вину за все на свете, кроме сухого закона, – теперь, когда ее представители близятся к тридцатилетней отметке и получают те участки ответственности, которые раздаются им по мере пересечения этого рубежа? Ведь к этому возрасту человек либо уже заработал право на риск, либо зарекомендовал себя как незаменимое звено некой цепочки.
Вообще говоря, удивительно то, что роль самого молодого военного поколения неизменно крепнет. Если такое положение дел в некоторой степени обусловлено неизбежным сокращением одних рабочих вакансий и востребованностью других, оно при этом проистекает из этакого жизнерадостного безрассудства – необходимости состыковать реалии жизни с эмоциями десятилетней давности. По нашим представлениям, люди, которые в двадцать один год уже командовали ротами, должны постоянно терпеть обманутые ожидания того времени, когда необходимость и идеализм составляли единое целое и не требовали никаких компромиссов. Вероятно, такая готовность к столкновениям с действительностью – реликвия десятилетней давности – и стала отчасти причиной брожения и неудовлетворенностей дня сегодняшнего. Когда миллионы молодых людей готовы с таким личным рвением «решать проблемы», мне не приходит в голову ничего, кроме очередного общенационального кризиса как мощного инструмента для объединения этой доблестной настойчивости и направления ее в русло насущных вопросов.
Главной целью представителей этого поколения стал успех, и в поразительной степени они его добились; теперь можно сказать, что в доверительном разговоре девять человек из десяти признались бы, что успех – это всего лишь нагрудный знак отличия, но на самом деле устремления их были глубже и богаче. Привычка к огромному напряжению сил в военные годы оставила по
