Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

Причиной тому была не только война. Война лишь высветила и ускорила неизбежные реакции против ложных постулатов, которые внушали своим детям самые процветающие и в основной массе недалекие мамаши на рубеже девятнадцатого – двадцатого веков, те родительницы, которые, не испытав на себе тягот и потрясений шестидесятых и семидесятых годов, не догадывались, сколь разрушительные перемены принесет следующее десятилетие. Детям ничто не угрожало, а материнский долг заканчивался с производством их на свет. Когда улицы не были оккупированы транспортом, нравственность не была оккупирована кинопродукцией, а на большей части территории Америки перекрестки улиц уже не были оккупированы питейными заведениями, кому какое было дело до того, о чем думают дети, лежа без сна теплыми летними вечерами и силясь разобрать, что кричат мальчишки-газетчики о покушении на Рузвельта[281] и о победе Джонсона в Рино[282]? Детство было порой романтики: ты уже достаточно подрос, чтобы чувствовать, как вокруг нарастает волнение, и достаточно юн, чтобы сознавать свою защищенность. Этому поколению, которое сформировалось в период рискованного спокойствия, была предоставлена возможность удивляться и мечтать в эпоху перемен, пока жизнь еще не давила тяжким грузом, поэтому неудивительно, что позднее, когда из волшебной шляпы уже было извлечено все остальное, время явило им свой гвоздь программы – войну, и эти дети очень скоро осознали, что ознакомились с репертуаром иллюзиониста полностью. Это был последний пример волшебства, в которое они верили, и теперь, на пороге среднего возраста и перехода в когорту сильных мира сего, они все еще не теряют надежды, что реальность вновь окунется в магию того иллюзиона, с которым сегодня едва ли могут конкурировать Типот-Доум[283], миссис Снайдер[284] и пресловутый Форбс[285].

Их метаморфозы были обусловлены не только процветанием страны и последующей мягкостью жизни, ведь эти граждане по сей день сохраняют свою потрясающую энергию: история еще не знает случая, чтобы такое количество ключевых позиций занимали столь молодые люди, а в газетах и литературных антологиях фигурировало столько лиц, не достигших тридцати лет. Это большое эмоциональное разочарование проистекает из того факта, что в дни их юности жизнь двигалась поэтическими жестами, а теперь вернулась к буффонаде. А нынче, когда юность превозносится как самая прекрасная и насыщенная пора в человеческой жизни, немудрено, что чувствительных молодых людей преследует и пугает ощущение неполноты судьбы, они озадаченно, в прострации движутся на ощупь между двадцатью пятью и сорока годами. Философия, которую усвоило большинство подростков, предполагает, что жизнь есть усеченная материя, которая резко прерывается в их двадцать первый день рождения, и в ней вряд ли достаточно стойкости для того возраста, когда столь многие распробовали сущность бытия (коей является смерть): так и воздушный шар лопается в тот миг, когда достигает наибольшего размера. От этих раздутых лет трудно перейти к заботам о том, все ли запасы нефти и золота украдены у правительства, но, вероятно, цинизм, с которым военное поколение подходит к общим вопросам, со временем перерастет в более разумное отношение, а в туманном будущем – даже в острый социальный интерес.

Вероятно, мы по-прежнему ощущаем расслабленность послевоенных лет, но, безусловно, некоторая толика этой иронии и неудовлетворенности вещами предположительно прочными и надежными проистекает из того факта, что в нынешнюю эпоху многие молодые люди, оказавшись достаточно напористыми, или достаточно умными, или чувствительными и проницательными, получили то, чего им хотелось, прежде чем стать достаточно зрелыми, чтобы стремиться к этому как к цели, а не просто средству самоутверждения. Вероятно, мы слишком много поработали над человеком как индивидом, в результате его способности поднялись куда выше житейских проблем, и теперь вечный юноша, достигший возраста ответственности, барахтается в трясине неиспользованной мощи, с немалой горечью ощущая себя псевдогероем, как все люди, которые думают, будто элемент случайности в их судьбе должен занимать больше места. За пределами войны люди нашей эпохи не получают романтических возможностей близ родного дома со времен последней золотой лихорадки, и многие молодые люди чувствуют, что ни их сообразительность, ни физическое развитие не могут быть полностью задействованы в тех ситуациях, которые создаются ими самими. Вероятно, это справедливо для любой эпохи, но более отчетливо проявляется сейчас, поскольку чрезвычайные обстоятельства, на которые свысока смотрит нынешняя молодежь, утратили свое достоинство Божьего промысла и определенно попадают в категорию человеческой несостоятельности, а то и вовсе остаются без внимания.

Хотелось бы понять, почему так происходит: не потому ли, что целое поколение приучило себя к прочному ощущению двух форм бытия – смерти и жизни: жизнь – предпочтительнее, смерть – вероятнее. В наше время нюансы и градации общества приравниваются по значимости к частным общественным обертонам: соусы и гарниры превосходят мясо. И мы предсказываем кромешный ад во время еды, если каждое поколение не пройдет через те же трудности приспособления. Быть может, поколение нынешнее просто более красноречиво. Как ни странно, у нас есть только один комплект современников. Меня всегда удивляет, что мы всегда, будь то в военное или в мирное время, остаемся военным поколением и всегда демонстрируем не проясненные доселе реакции, понятные только нам самим.

Кто может влюбиться после тридцати?[286]

По мере того, как зрелость внедряет в человеческую жизнь порядок и четкое разделение, любовь – если, конечно, она существует – естественным образом переходит в привычку.

Человек, который после двадцати лет, ворочаясь без сна, силится припомнить череду полузабытых, но неслучайных лиц, потенциально способен, видимо, познать величайшую любовь своей жизни после тридцати, но для менее романтичных натур такое исключено. Если у него по достижении тех впечатлительных лет в течение дня привычно находится часок-другой для непреднамеренных туманных романтических мыслей, то, по всей вероятности, жертва такого умонастроения при виде особы противоположного пола, излучающей необходимую энергетику, не устоит – хоть в двадцать четыре годочка, хоть в преддверии восьмидесяти семи.

С другой стороны, мужчина, который никогда не пробовал вписать себя в какую-нибудь движущуюся картинку (фильмы с Томом Миксом[287] не в счет) или всегда грезил в имперских масштабах, скорее всего, откликнется на брачный инстинкт с самообладанием и подозрением, поскольку в его сознании этот позыв не отождествляется с радужными возможностями, которые мы сулим себе в награду. Он вскоре обнаружит, что лицо его дамы, как бы ни был он ею увлечен, не вписывается в его планы и графики. Дама – это некий бонус, не относящийся к реалиям его жизни. Дама проигрывает.

Но в тех случаях, когда его привычка к влюбленности имеет столь давнюю историю, что образует лакуну, когда любовь как