Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Все «это самое» во всех произведениях Элинор Глин[289] не покрывает и одной пятой тех неумирающих страстей, которые порождаются тем фактом, что юноши двадцати лет и девушки – восемнадцати имеют мало предметов для размышления, за исключением друг друга и – с поразительной ловкостью – вставляют любое имя в популярную песню и любое фото – в любимую рамочку.
Люди, которые в молодости поняли, что эмоции измеряются глубиной, а не длительностью, вряд ли откажутся от восторгов и надежд эмоционального подъема в том возрасте, когда уже можно позволить себе некоторую опрометчивость, поскольку дела сентиментальные направлены вперед и заядлый любовник подходит к каждому следующему роману с верой в свой опыт, с ясностью, мудростью и поэтичностью, без которых нынешняя любовь не сможет стать последней любовью его жизни. В девяносто лет он, вероятно, все еще испытывает смутную неудовлетворенность оттого, что его собственные желания не нашли соответствующей привязанности, и помышляет о чисто дружеском союзе со своей профессиональной сиделкой. Страсть не становится менее реальной от многократных повторений. Напротив, по мере того, как годы и события наполняют жизнь целой коллекцией вкусов и умением им потакать, любовная привязанность, похоже, доказывает свою зрелость самим фактом ее признания.
Если к тридцати годам человеческая жизнь обычно столь высоко организованна, что вторжение любой неожиданной силы намного легче контролируется и дисциплинируется, это еще не значит, что такая сила менее глубока. В более юном возрасте влюбленные, как правило, еще не успевают избавиться от ощущения опеки и больше тяготеют к общечеловеческим, связующим контактам. К тому времени, когда человек смущенно забредает в возраст ответственности, ему уже ясно, что те качества, которые он искал в других, оказались более удовлетворительными и понятными в нем самом, что тайна, которая, как он думал, скрыта в других, на самом деле – его собственное удивление и недоумение… а потому, если он, перешагнув тридцатилетний рубеж, еще не прошествовал по украшенному лентами проходу, ему не светит безмятежно проделать этот путь в будущем. На этом этапе мужчины уже знакомы со священным запахом зеленоватых лилий и настораживаются при модных всхлипах органных труб.
Но они остаются если не добровольными, то, по крайней мере, перспективными кандидатами на влюбленность, во-первых, по эстетических мотивам, во-вторых, из соображений любопытства (которое отлично от таинства юношеских эмоций), в-третьих, по мотивам собственничества, когда они чувствуют, что нашли себе образцовую спутницу, с которой не стыдно показаться на людях, и, в-четвертых, на влюбленность по совету – в силу сугубо житейских причин.
Единственная страсть, которая недоступна мужчинам после сорока – это страсть бомбическая, безрассудная, бескорыстная и бескомпромиссная, какая лежит в основе подростковых браков. После сорока горизонты расширяются, энергия выходит на более широкие просторы, а тяга к приключениям становится взвешенной и упорядоченной. Весь романтический ореол существования уже невозможно по своему хотенью сконцентрировать в другом человеке, но это не предполагает, что влечение к этому единственному, выбранному им самим человеку будет менее искренним. Нежность мужчины не измеряется неистовством, с которым он ей предается, поскольку он предается ей по необходимости – чтобы привязать к себе объект свой страсти… а если жизнь полна, то эта необходимость, естественно, ощущается не столь сильно.
Между тем именно любовь тех, кому за тридцать, в доказательство своей стойкости может привести в пример и классические оперы, и Анну Каренину, и недавний рецепт поджаривания Рут Снайдер. Возможно, тот факт, что распутство людей зрелого возраста зачастую получает огласку в обществе, заставляет предположить, что это некая аномалия, но такие случаи слишком широко распространены, чтобы служить исключениями из правил. Если в зрелом возрасте эмоциональный всплеск довольно скоро сводится к элементарным составляющим, это еще не значит, что он качественно отличен от юношеского энтузиазма в аналогичных вопросах, – это всего лишь означает, что средства выражения неодинаковы. По ходу жизни вокабуляр человека меняется более разительно, нежели существо его высказываний. Быть может, мужчине помогает сохранить свободу либо верность лиризму какой-то забытой истории юношеской любви, либо природный скепсис, который с годами только крепнет, либо нехватка денег.
Но притом, что для человека возраста светского льва любая из этих причин способна превратить церковный портал в Калькуттскую черную дыру[290], даже не все они совокупно способны заставить его прекратить ремонт в квартире, изменить стрижку или пойти на какие-либо уступки, которые он гордо считает уступками себе самому, когда начинает встречаться с девушкой, которая предлагает ему то, на что он падок: восхождение на вершину Альп, вечер в баре отеля «Риц», или мамины блинчики, или уровень развития личности.
По нашему мнению, в тридцать лет, когда дымка юности слегка развеялась, эмоции становятся сильнее (благодаря их отчетливости) и отчетливее (благодаря помещению их в конкретную категорию, где им и место) – по той же причине, по какой вино в бутылке с указанием года лучше вина, продаваемого в розлив; да, оно и стоит дороже, и пьянит сильнее – ну что ж, зато люди меньше им злоупотребляют!
Макияж и пудра[291]
Случалось ли вам прерывать обличительные речи в адрес коробочки румян и щипцов для горячей завивки, чтобы уточнить: какими средствами уважаемая собеседница привлекала поклонников в далекие 1890-е годы? Вероятно, она не выдаст ни увлажненную красную ленту для натирки «не знающих краски» щек, ни мучительных ночных метаний на мелких папильотках, с которых капает на лоб подсахаренная вода. Нынче у нас нет времени собирать розовые лепестки для приготовления кольдкрема, как нет и необходимости умирать от отравления свинцом, подобно леди Гамильтон[292]. Умудренные опытом химики трудятся над очищением и гармонизацией различных сортов пудры и румян, мыла и кремов с единственной целью: исправить недоработки природы.
Моралисты, которые все еще кричат, хотя уже из последних сил, что приукрашивать лицо – это манера женщины с сомнительной репутацией, что это пустая трата денег, которые могли бы пойти на приобщение китайцев к христианству, радиотрансляциям и мировым войнам, что занятие это неестественное и греховное, надо думать, упускают из виду одно: по следам благополучия и власти идет искусство, стремление к прекрасному, вкус к декоративности. Множится число миловидных, если не сказать большего, девушек, да так, что вся Америка скоро превратится в один сплошной Голливуд, где ряд и место в театральном зале укажет
