Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Я имею в виду ее право экспериментировать с собственной персоной как с переменчивой, живой фигурой, которой завтра уже не будет. Хотя девять из десяти женщин идут по жизни с замогильным настроением, готовясь либо урвать последний миг, либо явить собой мученическую покорность, они не умрут ни завтра, ни послезавтра. Им придется влачить свое существование до того или иного горестного конца, и, сдается мне, чем скорее они поймут, что все заканчивается там, где приходят усталость и равнодушие, тем скорее пойдет на убыль востребованность судов по бракоразводным делам.
«Долой запреты», – с ликованием кричит фифа и сбегает с рекламным щеголем, который, как ей представляется, на неделю-другую может стать очаровательным утренним сотрапезником. Их брак аннулируется пресловутым разгневанным родителем, и фифа возвращается домой без признаков износа, чтобы, с годами вступив в брак, жить долго и счастливо.
Я не вижу логических причин поддерживать иллюзии молодежи. Конечно, в двадцать лет разочарование переносится легче, нежели в сорок, – речь идет о разочарованиях основательных и неизбежных. Под воздействием разочарования известные мне фифы просто облекают свои амбициозные желания в определенную форму и вырабатывают жизненные принципы, дабы иметь возможность вернуться домой и жить долго и счастливо… или же уходят в киноиндустрию, или выбирают стезю социального «работника» или что-то в этом духе. Люди постарше, за исключением редких гениев от искусства и финансов, просто разводят руками, испуская душераздирающие вздохи, и жалуются самим себе на тяготы жизни, а потом, конечно, оборачиваются на своих детей и удивляются, почему те не верят в Санта-Клауса, в доброту ближних и в сказку о том, что при условии послушания и примерного поведения им будет счастье. Но все же самый отчаянный вопль против фифачества гласит, что оно в масштабах всей страны прививает молодежи цинизм. Нет, оно делает молодых умнее, обучая их извлекать выгоду и денежные средства из своих природных дарований. Это всего лишь приложение бизнес-методов к молодому возрасту.
Правда ли, что каждый женатый мужчина… рано или поздно взбунтуется?[267]
После покупки каждого платья, за которое уплачено на двадцать пять долларов больше, чем мне дозволено, после каждой стирки, когда шерстяные носки мужа оказываются на два дюйма меньше оттого, что я забыла купить для них блокаторы, и после каждого обеда, когда я прошу его – ну пожалуйста – есть побольше овощей, потому что мясо в таких количествах ему не полезно, я опасаюсь мгновенного и непреодолимого мужского бунта. Тогда я, виновато ползая на коленях, умоляю мужа не уподобляться герою «Кифереи»[268] и с перепугу даю поспешные обещания пришить все пуговицы на всех его пижамах и сделать ему часовой массаж спины, если он – ну пожалуйста – хотя бы раз не взбунтуется. Но у меня есть теория, что каждый счастливый жених бунтует у алтаря и с этого момента идет по жизни в состоянии различных степеней неистовства, пока его заключительный бунт против бытия не поможет ему быстро угаснуть. Похоже, мужчины редко сознают, что женитьба и взятие на себя ответственности за совместную жизнь до глубокой старости, как правило, просто одновременны, а не связаны неразрывно. Мысль о том, сколь многого они могли бы добиться, не вступая в брак, в большинстве случаев заставляет их бунтовать, по самым скромным прикидкам, не реже раза в неделю.
За последнее время у меня на книжных полках поселилась масса обаятельных мужских персонажей со склонностью к непостижимому и коварному бунту. Из современной литературы мне стало известно, что даже идеальный муж способен сбежать из дому в поисках бутылки джина или Священного Грааля, и я занялась пропагандой. Будь я мужем, у меня бы определенно вспыхивал бунт всякий раз, когда жена подгоняет меня перед выходом в свет, из-за чего я вечно забываю носовой платок и надеваю неподходящие запонки, а потом еще заставляет меня ждать. Помимо этого, у меня бы вспыхивал бунт по ночам, когда мне запрещается ходить на кухню, чтобы поджарить себе яичницу, потому что, видите ли, прислуге это не нравится. И уж я-то ни за что не опустилась бы до беспощадного молчаливого бунта и, конечно же, бунтовала бы исключительно в домашней обстановке.
Что сталось с фифами?[269]
«Фифа» – не слишком удачное именование. Уж очень оно напоминает открытые ботики, закрытые ушки и другие пресловутые атрибуты, которые, возможно, остались бы незамеченными, если б не это прозвище. Все эти штучки представляют, точнее, представляли собой забавные внешние атрибуты обширной категории особ женского пола, которые ну никак не заслуживают носить это гордое имя – фифы. Те фифы, о которых я пишу в этой статье, – совершенно другое, весьма интригующее племя: оно, возможно, неустойчиво, но дает нам исходные представления о том, как самоутверждается юность, едва выйдя из колыбели. Молодежь не фонтанирует ни новыми идеями, ни новыми традициями, ни новыми моральными принципами. Она лишь придает старым, уже привычным для нас, жизненную силу, которая для нас непривычна. У нас не заведено, чтобы наши дочери сами для себя порождали идеи, а некоторым из нас даже противно думать, что мы более не способны вписать молодую поросль в свои представления о том, какой суждено стать этой молодой поросли, которую мы качали в колыбели. Не думаю, что через восемнадцать лет моя дочь сможет выкинуть нечто такое, что меня поразит. И все же я, скорее всего, ледяным тоном запрещу ей летать выше чем в километре над землей, или со скоростью более восьмисот километров в час с малюткой Уилли Джонсом и накажу даже не приближаться к одиозной планете Марс. Сейчас такие эскапады существуют только в моем воображении, но, случись они лет через двадцать, когда все это
