Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Любой тебе укажет, во что нужно верить, только попроси, – сказала она Дэвиду, – но мало кто предложит нечто большее, чем твоя собственная вера, да и то из вежливости. Очень трудно найти такого человека, который принимает на себя ответственность большую, чем ты просишь.
– Так легко быть любимым, так трудно любить, – ответил Дэвид.
До приезда Дикси прошел целый месяц.
– Теперь у меня просторно – вдруг кто-нибудь захочет погостить, – печально говорила Милли.
Дочери много времени проводили с матерью, стараясь отвлечь ее от грустных мыслей.
– Алабама, сделай одолжение: забери себе эту красную герань, – настаивала мать. – Теперь она здесь ни к чему.
Джоан взяла себе старый письменный стол, сама упаковала его и оплатила транспортировку.
– Смотри, чтобы никто не вздумал реставрировать угол, поврежденный снарядом северян, который пробил крышу в доме моего отца, – это сведет на нет всю ценность.
Дикси попросила серебряный кубок для пунша и оформила экспресс-доставку на свой адрес в Нью-Йорке.
– Старайся не помять, – наставляла Милли. – Это ручная работа: он изготовлен из серебряных долларов, которые скопили рабы, чтобы вручить твоему деду по случаю отмены рабовладения. Забирайте, что душе угодно, девочки.
Алабама выбрала портреты; Дикси предпочла всему остальному старую кровать, на которой родились она сама, ее мать и сын.
Мисс Милли искала утешения в прошлом.
– Дом моего отца был разделен пересекающимися коридорами на четыре части, – повторяла она. – За двойными окнами гостиной росла сирень, а вдали, у реки, был яблоневый сад. После кончины моего отца я уводила туда вас, еще маленьких, чтобы оградить от скорби. Моя мама была очень кроткой, но, овдовев, изменилась раз и навсегда.
– Мне нравится этот дагерротип, – сказала матери Алабама. – Кто здесь изображен?
– Наша мать с моей младшей сестренкой. Во время войны мама умерла в тюрьме федералов. Отца сочли предателем. Штат Кентукки не стал отделяться. Папу хотели повесить за то, что он не поддерживал Союз.
Милли в конце концов согласилась переехать в одну из построек меньшей площади. Остин нипочем не стал бы ютиться в такой конуре. Но дочери проявили настойчивость. Они выстроили по ранжиру свои воспоминания на старой каминной полке, словно коллекцию фамильных ценностей, закрыли ставни в доме Остина и там же, в полутьме, сохранили образ хозяина. Так было лучше для Милли – чтобы воспоминания оставались четкими, когда ничего другого в жизни не осталось.
У каждой из них дом был просторнее отцовского и уж точно намного просторнее того, что унаследовала Милли, однако они съезжались именно сюда, чтобы испить из родника ее воспоминаний об их отце и проникнуться ее духом, как неофиты проникаются верой.
В свое время судья говаривал: «Вот нагрянут болезни и старость – тогда пожалеешь, что не делала сбережений».
Всем им неизбежно предстояло ощутить на себе хватку этого мира и на каком-то этапе сузить свои горизонты.
Бессонными ночами Алабама размышляла: неизбежное случается с каждым, но люди оказываются готовыми ко всему. Когда ребенок осознает, как появился на свет, он прощает своих родителей.
– Нам надо начать с чистого листа, – сказала она Дэвиду, – выстроить цепочку новых ассоциаций, новых ожиданий, которые мы оплатим своим опытом, словно купонным доходом.
– Морализаторство среднего возраста!
– Правильно, мы ведь уже достигли этой черты, разве нет?
– Боже мой! Ни за что бы не подумал! По-твоему, мои холсты тоже утратили молодость?..
– От этого они хуже не стали.
– Мне пора возвращаться к работе, Алабама. Как случилось, что мы, вообще говоря, пустили на ветер лучшие годы нашей жизни?
– Не хотели, чтобы в конце нас отягощали излишки.
– Ты неисправимая софистка.
– Все люди софисты, просто одни – в житейских вопросах, а другие – в философских.
– То есть?
– То есть цель игры – состыковать все фишки, чтобы Бонни, когда достигнет нашего нынешнего возраста и начнет вникать в нашу жизнь, смогла узреть прекрасную, гармоничную мозаику с изображением двух богов домашнего очага. Это видение поможет ей примириться с тем, что на каком-то жизненном этапе ей пришлось обуздать свою алчность, дабы сберечь полученный, как ей мнится, от нас клад. Только тогда она уверует, что ее неугомонность преходяща.
Голос Бонни прорезался на подъездной дорожке после собрания евангелистов.
– Тогда всего доброго, миссис Джонсон. Мама с папой будут очень довольны и рады, что благодаря вашей любезности и доброте я так хорошо провела время.
С удовлетворенным видом она поднялась по лестнице. Алабама услышала, как дочка мурлычет в коридоре.
– Я вижу, тебе пришлось по душе…
– Мне было отвратительно ее дурацкое сборище!
– Тогда зачем было так расшаркиваться?
– Ты же сама говорила, – Бонни свысока поглядывала на мать, – что в прошлый раз я вела себя невежливо, когда мне кое-кто не понравился. Теперь, надеюсь, ты мною довольна.
– Еще бы!
Люди не понимают своих близких! Как только приходит понимание, близости конец.
– Сдается мне, осознание, – прошептала себе под нос Алабама, – это высшая степень предательства.
Перед тем она всего-навсего попросила Бонни щадить чувства хозяйки дома.
Девочку часто привозили к бабушке. Они играли в званый вечер. Бонни изображала главу семьи, а бабушка – покладистую маленькую гостью.
– В наше время детей не держали в такой строгости, – говаривала она.
И очень жалела Бонни: хотя жизнь малышки еще толком не началась, ей уже приходилось учиться жизни. В этом смысле Алабама с Дэвидом были непреклонны.
– В детстве твоя мама ела так много сластей – бегала за ними в угловую лавочку, – что мне с трудом удавалось выгораживать ее перед отцом.
– Значит, я буду брать пример с мамы, – объявила Бонни.
– Это уж как получится, – хмыкнула бабушка. – Но вообще-то времена меняются. Когда я была маленькой, споры о том, позволительно ли мне по воскресеньям брать в церковь большую оплетенную бутыль, вели только горничная да кучер. Дисциплина раньше соблюдалась в основном для видимости, а не всерьез.
Бонни сверлила бабушку взглядом.
– Бабуля, расскажи, как ты была маленькая.
– Знаешь, в Кентукки мне жилось очень вольготно.
– Ну, давай дальше.
– Сейчас не припомню. Я во многом походила на тебя.
– Нет, я вырасту другой. Мама говорит, я при желании смогу стать актрисой и учиться в Европе.
– Что до меня – я училась в Филадельфии. Тогда это считалось краем света.
– А еще я буду гранд-дамой и накуплю красивых платьев.
– Для моей мамы шелковые ткани выписывали из Нового Орлеана.
– И больше ты ничего не помнишь?
– Помню своего отца. Он привозил мне кукол из Луисвилла и считал, что девушки должны как можно раньше выходить замуж.
– Понятно, бабуля.
– А я
