Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Нам пора, – сказал он.
– Папочка, – зашептала Бонни под отцовскими лацканами. – Папочка мой.
– Вы завтра приедете?
– Рано утром, – ответила Алабама.
Седые материнские волосы были уложены короной, как у флорентийской святой. Алабама обняла мать. Ей ли было не помнить, что значит близость матери!
Каждый день Алабама отправлялась в родительский дом, сверкающий чистотой внутри и снаружи. Она приносила отцу какие-нибудь лакомства, а еще цветы. Цветы он любил желтые.
– В молодости мы ходили в лес за желтыми фиалками, – сказала мать.
Приходили врачи, качали головами; приходили знакомые, их было очень много – больше, чем у кого-либо; они приносили пирожные и цветы; приходили старые слуги справиться о здоровье судьи; молочник за свой счет оставлял на крыльце лишнюю пинту молока, дабы выказать свое сочувствие; приходили судейские коллеги с печально-благородными лицами, какие увидишь разве что на марках или камеях. Судья, лежа в постели, сетовал на безденежье.
– Болеть нам не по средствам, – раз за разом повторял он. – Пора мне расхаживаться. Деньги сквозь пальцы утекают.
Дочери обсудили этот вопрос. Было решено делить расходы поровну. Знай судья, что ему не суждено встать на ноги, он бы не позволил им получать за него жалованье из казны штата. Все дочери были платежеспособны.
Дэвид с Алабамой арендовали дом по соседству. Он оказался просторней отцовского, с розарием и живой изгородью; для борьбы с избытком влаги в саду были высажены ирисы, а под окнами во множестве разрастались кусты и низкие деревца.
Алабама зазывала мать покататься в автомобиле. Та месяцами не выходила из дому.
– Не могу, – отвечала Милли. – Вдруг я понадоблюсь твоему отцу.
Она постоянно ждала от судьи каких-нибудь напутственных слов, предчувствуя, что с последним вздохом он непременно должен высказаться.
– Ну, если только на полчасика, – сдалась наконец Милли.
Алабама повезла мать мимо Капитолия штата, где ее отец провел много лет своей жизни. Судейские прислали им розы с клумбы под окном его кабинета. Алабама задалась вопросом: не покрылись ли пылью его книги? Она не исключала, что он заранее оставил прощальную записку в одном из ящиков письменного стола.
– Как получилось, что ты вышла за папу?
– Он захотел на мне жениться. Так-то у меня было много поклонников.
Старая дама покосилась на дочь, словно ожидая возражений. Красотой она превосходила свое потомство. Ее лицо хранило печать какой-то особой цельности характера. Никто бы не усомнился, что у нее было много поклонников.
– Один собирался подарить мне обезьянку. Он предупредил мою маму, что все обезьяны заражены туберкулезом. Тогда моя бабушка присмотрелась к нему и говорит: «Но у вас, должна сказать, вполне здоровый вид». Она была француженка, настоящая красавица. Другой молодой человек прислал мне поросенка со своей плантации, а третий – койота из Нью-Мексико; кое-кто выпивал, а еще один женился на кузине Лил.
– И где они теперь?
– Давным-давно в могиле или разъехались. При встрече я бы никого не узнала. Смотри, какая милая рощица, верно?
Они проехали мимо дома, где в свое время познакомились родители Алабамы – «на новогоднем балу», как сказала мать.
– Он был там самым эффектным из молодых людей, а я как раз гостила у твоей кузины Мэри.
Кузина Мэри, ныне старушка, носила очки, за которыми постоянно слезились красные глаза. От нее уже почти ничего не осталось, однако же именно она устраивала тот «новогодний бал».
Алабама не могла даже вообразить, чтобы отец пустился в пляс. Но когда он лежал в гробу, лицо у него было такое моложавое, с тонкими чертами, насмешливое, что ей невольно вспомнился тот давний «новогодний бал».
«Лишь в смерти есть истинная утонченность», – мысленно отметила она. До похорон она страшилась этого зрелища, боялась тех открытий, которые уготовило ей изможденное, безжизненное лицо. Но оказалось, бояться там нечего: ей открылась только неподвижная скульптурная красота.
Среди документов, хранившихся в аскетическом кабинете с голыми стенами, ничего путного не нашлось, и даже в шкатулке со страховыми полисами не было ничего примечательного, если не считать миниатюрного, тронутого плесенью кошелька с тремя пятицентовыми монетами, завернутыми в обрывок ветхой газеты.
– Не иначе как это – его первый заработок.
– Мать заплатила ему за обустройство палисадника, – сказал кто-то.
Среди его вещей тоже ничего путного не оказалось, да и за книгами тайников не было.
– Наверно, он просто забыл, – предположила Алабама, – оставить распоряжение.
Власти штата прислали венок; был венок и от судейских. Алабаму переполняла гордость за отца.
Бедная мисс Милли! На черную соломенную шляпку, купленную в прошлом году, она пришпилила черную траурную вуаль. В этой шляпке она планировала совершать горные прогулки вместе с судьей.
Джоан воспротивилась черному.
– Траур мне не по карману, – говорила она.
Они, стало быть, отказались от черного.
Похороны прошли без музыки. Песен судья не признавал, кроме немелодичной «Песенки о старом Граймсе»[214], которую сам пел детям. На похоронах читали гимн «Веди, благостный свет».
Судья упокоился на пригорке под пеканами и дубом. От его могилы был виден купол местного Капитолия, скрывавший закатное солнце. Когда цветы увяли, дети посадили жасмин и гиацинты. На старом кладбище царил покой. Здесь росли и луговые цветы, и кусты роз, да такие старые, что соцветия с годами утратили свою яркость. Индийская сирень и ливанские кедры осыпались на могильные плиты. Ржавые кресты конфедератов утопали в клематисе и выгоревшей траве. Переплетения нарциссов и каких-то белых цветов заполонили размытые берега; по искрошенным стенам карабкался плющ. На могильном камне читалось:
ОСТИН БЕГГС
АПРЕЛЬ 1857 – НОЯБРЬ 1931
Но что вообще говорил ее отец? Оставшись в одиночестве на пригорке, Алабама вперилась глазами в серый горизонт, пытаясь воскресить в памяти невыразительный, размеренный голос. Она не могла припомнить, чтобы отец вообще что-нибудь говорил. Последним его высказыванием было:
– Болеть нам не по средствам.
А когда мысли уже путались:
– Знаешь, сынок, я ведь тоже никогда не умел зарабатывать.
Однажды он сказал, что Бонни красива, как целых две маленькие птички, но что он говорил ей, Алабаме, когда она была маленькой? Этого было уже не вспомнить. В небе цвета рыбьей чешуи витал только холодный весенний дождь.
Как-то раз он сказал: «Если ты хочешь выбирать, значит, ты, скорее всего, богиня». Это когда она захотела строить жизнь по-своему. Нелегко быть богиней на таком расстоянии от Олимпа.
От первых колючих капель дождя Алабама бросилась бежать.
– Мы, конечно же, сами ответственны, – сказала она, – за все явственно чужие черты, которые втайне свойственны нам самим. Мой отец завещал мне множество сомнений.
