Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Ну разве что… осколки былого, – прорыдала Алабама.

Она лежала пластом и думала, что всегда рассчитывала получить от жизни все желаемое. Пожалуй… но такого она даже предвидеть не могла. Чтобы разгрызть этот камень, придется изрядно сдобрить его солью с перцем.

Ее мать тоже не предвидела, что потеряет сынишку, а у отца определенно случались дни, когда ему не хотелось, чтобы дочери его дергали, мешая утопить душу в пиве.

Отец! Она надеялась, что они успеют съездить домой при жизни отца. Без него в этом мире не останется ни единой опоры.

«Но суть в том, – пришла ей в голову отрезвляющая мысль, – что после смерти отца единственной опорой в этом мире останусь я».

III

Семейство Найтов выходило из старого кирпичного здания вокзала. Южный город тихо спал на широкой палитре хлопковых полей. От напряженной тишины у Алабамы заложило уши, как от вакуума. На вокзальной лестнице кутались приросшие к месту апатичные негры – этакие статуи неведомого бога-творца, изнуренного трудами. В бархатной полутьме пряталась обширная привокзальная площадь: убаюканная напевами Юга, она будто бы служила мягким фильтром для человека и его наследия.

– Значит, мы тут найдем красивый дом и в нем поселимся? – спросила Бонни.

– Que c’est drôle![213] – вырвалось у мадемуазель. – Такое множество негров! А имеются ли здесь миссионеры, способные их наставлять?

– На какой путь? – уточнила Алабама.

– Ну как же… На путь веры.

– С верой у них все в порядке, они много поют.

– Это хорошо. В них есть сострадание.

– Они не будут ко мне приставать? – спросила Бонни.

– Разумеется, нет. Тебе здесь будет спокойнее, чем где бы то ни было. Тут прошло детство твоей мамы. Как-то раз я оказалась на реке, где они совершали обряд крещения – дело было четвертого июля в пять утра. Все они пришли в белых одеждах, красное солнце бросало косые лучи на кромку мутной воды, и меня переполнял восторг: даже захотелось принять их веру.

– Вот бы и мне посмотреть.

– Может, еще получится.

Джоан ждала их в маленьком коричневом «форде».

Впервые после долгих лет увидев сестру, Алабама вернулась в детство. Старинный город, в котором почти всю жизнь трудился ее отец, теперь сулил ей защиту. Хорошо быть чужаком в чужой земле, когда тобою движут напор и алчность, но когда начинаешь сплетать свои горизонты в некое убежище, приятно сознавать, что тебе помогают в этом деле любимые руки, которые словно бы укрепляют это плетение.

– Я ужасно рада твоему приезду, – с грустью выговорила Джоан.

– Дедушка совсем плох? – встревожилась Бонни.

– Да, солнышко. Именно таким прелестным ребенком я и представляла себе Бонни.

– А как твои детки, Джоан?

Джоан почти не изменилась. Она всегда придерживалась условностей и в этом отношении больше, нежели ее сестра, походила на мать.

– У них все прекрасно. Просто я не решилась взять их с собой. На детей все это действует гнетуще.

– Ты права. Пожалуй, мы оставим Бонни в отеле. Она присоединится к нам утром.

– Только пусть поздоровается. Мама обожает ее. – Джоан обратилась к Дэвиду: – Из нас троих Алабама всегда была ее любимицей.

– Чепуха! Просто я – младшая.

Автомобиль прибавил ходу на знакомых улицах. Мягкий вечер был переменчив, земля исторгала влажные испарения, в траве стрекотали сверчки, тяжелые древесные кроны плели свой заговор над раскаленными тротуарами, и оттого безотчетный страх в сердце Алабамы утихал, сменяясь ощущением беспомощности.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросила она.

– Мы все перепробовали. От старости лекарства нет.

– Как мамуля?

– Храбрится, как всегда… до чего же я рада, что ты смогла приехать.

Автомобиль остановился у притихшего дома. Сколько раз, возвращаясь заполночь после танцев, она выбирала именно эту тропку, чтобы не разбудить отца скрежетом тормозов? В воздухе плыл сладковатый запах спящих садов. Пеканы скорбно кланялись прилетавшему с залива бризу. Здесь не было никаких перемен. Окна дружелюбно и праведно светились в память об отцовском духе, дверь стояла нараспашку, повинуясь доброй отцовской воле. Тридцать лет прожил он в этом доме, наблюдая за цветением нарциссов и увяданием ипомеи под утренним солнцем, обрезая пораженные гнилью бутоны роз и любуясь папоротниками «мисс Милли».

– Красавцы, а? – вопрошал он.

Размеренная, отмеченная разве что отсутствием какого-то бы то ни было говора, его уравновешенная манера речи сближалась с аристократизом духа.

Однажды при ярком лунном свете он изловил в виноградных лозах пурпурную бабочку и приколол ее булавкой к настенному календарю, висевшему над камином у него в комнате.

– Ей здесь самое место, – сказал он, расправляя хрупкие крылышки над железнодорожной картой Юга. Судья был не лишен чувства юмора.

Непогрешимый! Как же злорадствовали дети, когда судья допускал какой-нибудь промах: с помощью собственного перочинного ножа и спицы из корзины с рукоделием Милли неудачно проводил операцию на зобике цыпленка, или опрокидывал стакан с чаем за воскресным ужином, или в День благодарения сажал кляксу соуса для индейки на чистую скатерть – все эти казусы только высвечивали рассудочность этого достойного человека.

На Алабаму нахлынуло какое-то безотчетное ощущение – всеобъемлющее чувство утраты. Они с Дэвидом поднялись по лестнице. До чего же высокими казались ей в детстве эти бетонные плиты с проросшими сквозь щели папоротниками, когда она в детстве прыгала с одной на другую… а вот здесь она сидела, выслушивая россказни про Санта-Клауса и ненавидя рассказчика заодно со своими родителями, знала, что все это ложь, причем такая живучая, и выкрикивала: «Верю, верю»… а вот там, среди раскаленных кирпичей, сухая бермудская трава щекотала ей ляжки, а в той стороне нависала ветка, на которой отец запрещал ей раскачиваться. Удивительно: неужели такая тоненькая ветка могла выдержать ее вес?

– Растения обижать нельзя, – внушал отец.

– Дереву не больно.

– А я считаю – больно. Если хочешь что-то иметь, надо ко всему относиться бережно, в том числе и к деревьям. Ко всякой вещи.

Кто бы говорил – человек, у которого почти не было вещей! Офорт с изображением отца и миниатюрный портрет Милли, три каштана, привезенные из поездки в Теннесси, одна пара золотых запонок, страховой полис и несколько пар летних носков – вот и все, что, как помнилось Алабаме, лежало у него в верхнем ящике бюро.

– Здравствуй, родная, – трепетно поцеловала ее мать, – и ты здравствуй, солнышко мое! Можно поцеловать тебя в макушку?

Бонни прильнула к ее груди.

– Бабуля, а мы повидаемся с дедушкой?

– Тебе будет грустно, милая.

Лицо престарелой хозяйки дома было бледным и замкнутым. Она, как всегда, медленно покачивалась туда-обратно в неизменном кресле-качалке, деликатно утешая своих детей, которых ожидали духовные утраты.

– Ох-о-о-о-о… Милли, – позвал слабый голос судьи.

На