Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

Тени, похоже, затрепетали. Но теней и всякого ночного движения боятся только малявки.

…Рассказывать почти нечего. Я строю из себя вредину…

Не может же быть, чтобы в потемках кто-нибудь затаился? Это просто мерещится, вот там. Дверь скрипнула?

– Ой… ой… ой! – в ужасе взвизгнула Бонни.

– Ш-ш-ш, – успокоил дочурку Дэвид, тем самым пообещав ей тепло и уют. – Я тебя напугал?

– Нет… Тут какие-то тени. Когда меня оставляют совсем одну, я часто глупею.

– Это можно понять, – утешил он. – Со взрослыми тоже такое бывает, и притом нередко.

Свет из окон отеля сонно лился на противоположную сторону площади, где начинался парк; над улицами поникшим в безветрии флагом висело какое-то ожидание.

– Папочка, можно я буду спать при свете?

– Не выдумывай! Тебе нечего бояться – у тебя есть мы с мамой.

– Мама в Неаполе, – возразила Бонни, – а тебе только того и надо, чтобы я заснула и ты смог уйти!

– Хорошо, оставлю свет, но это нелепо!

Через пару часов, на цыпочках пройдя в спальню дочери, Дэвид обнаружил, что там темно. Бонни подозрительно крепко зажмурилась – сразу было ясно, что она не спит; в качестве компромисса дверь в гостиную была немного приоткрыта.

– Почему ты не спишь?

– Размышляю, – шепнула Бонни. – Здесь лучше, чем в Италии, хотя мама там добилась успеха.

– Я тоже добился успеха, – сказал Дэвид, – причем давно, когда тебя еще на свете не было, поэтому мой успех ты воспринимаешь как должное!

Тишину спальни нарушало жужжание каких-то насекомых в кронах деревьев.

– Неужели в Неаполе все было так скверно? – допытывался отец.

– Понимаешь, – замялась Бонни, – я, конечно, не знаю, как там жилось маме…

– Но обо мне-то она что-нибудь говорила?

– Она говорила… дай подумать… нет, папочка, не помню, что мама говорила, она только дала мне один совет: чем указывать путь другим, лучше самой рулить.

– Ты уловила смысл?

– Не очень… – благодарно вздохнула Бонни и на том успокоилась.

Из Лозанны до них мало-помалу добралось лето и обвело Женевское озеро, как фарфоровое блюдо, живописной каймой; луга раньше времени пожухли от зноя, и только горы напротив гостиничных окон оставались неизменными даже в самые ясные дни.

С загадочной невозмутимостью Бонни наблюдала за чернильными тенями гор Юра́, пронзающими тростниковые заросли у воды. Белые птицы, пролетавшие над гладью перевернутым клином, как бы расставляли акценты над невысказанными идеями в этом ограниченном, но бескрайнем пространстве.

– Хорошо ли спалось нашей малышке? – осведомлялись постояльцы, которые восстанавливали здесь здоровье после затяжных недугов и писали натурные этюды в саду.

– Хорошо, – вежливо отвечала Бонни, – только, пожалуйста, меня не отвлекайте: я отправлена в дозор, чтобы засечь приближение врага.

– В таком случае могу ли я зваться Королем Замка, – спрашивал, высунувшись из окна, Дэвид, – и тебя казнить, если ты зазеваешься?

– Ты же узник, – отвечала Бонни, – и я вырвала у тебя язык, чтобы ты не мог сетовать… но обращаюсь с тобой милостиво, – смягчалась она, – поэтому тебе не обязательно так уж горевать, папочка, разве что по своему хотенью! Конечно, несчастным быть лучше!

– И то верно, – соглашался Дэвид, – я – несчастнейший из несчастных! В прачечной испортили мою розовую сорочку – она безнадежно полиняла, а я, между тем, приглашен на свадьбу.

– Я запрещаю тебе разъезжать с визитами, – сурово провозгласила Бонни.

– Что ж, это вполовину уменьшает мои страдания.

– Раз так, ты не получишь разрешения продолжать игру. Твое дело – печалиться и тосковать по родному дому и твоей жене.

– Посмотри! Я утопаю в слезах! – Дэвид задрапировался как марионетка, мокрыми купальными полотенцами, развешанными на подоконнике.

Посыльный, доставивший в номер телеграмму, был явно удивлен такой позой мсье Американского Князя. Дэвид распечатал конверт.

– «У отца удар, – прочел он. – Выздоровление маловероятно. Срочно приезжай. Постарайся избавить Алабаму от потрясения. Искренне. Милли Беггс».

Дэвид отрешенно смотрел на белых бабочек, порхавших под деревом с кривыми сучьями, что бесстрастно опирались о землю. Он словно бы наблюдал со стороны за собственными чувствами, которые скользили мимо настоящего момента, как листок телеграфного бланка скользит по стеклянному желобу; эта телеграмма вмиг разрубила их жизни лезвием гильотины. Схватив карандаш, он стал набрасывать текст телеграммы Алабаме, но передумал и решил позвонить, а потом вспомнил, что театр днем закрыт. Тогда он адресовал телеграмму в пансион.

– Что случилось, папочка, ты вышел из игры?

– Да, милая. Иди сюда, Бонни. У меня плохие вести.

– Что случилось?

– Твой дедушка при смерти, нам с мамой нужно вернуться в Америку. Я вызову мадемуазель, она побудет с тобой. Мама, вероятно, приедет в Париж, там мы с нею встретимся… или же я отправлюсь на пароходе прямо из Италии.

– Не надо из Италии, – посоветовала ему Бонни. – Я бы точно поехала из Франции.

Они в растерянности ожидали ответа из Неаполя.

Ответ свалился на них как снег на голову – холодным грузом небесного свинца. Из оглушительных, истеричных воплей итальянской телеграфистки Дэвид в конце концов извлек суть.

– Мадам слегла и уже с двух дней в больнице. Вы должны приехать ее спасать. Здесь никого нет за ней ухаживать, но она отказала нам ваш адрес и все еще надеется справить сама. Это серьезно. Нам нет на кого положиться, кроме на вас и на Бога.

– Бонни, – простонал Дэвид, – куда, черт возьми, подевался адрес мадемуазель?

– Не знаю, папочка.

– Тогда собирай вещи… да побыстрее.

– Ой, папочка, – расплакалась Бонни, – я ведь только что из Неаполя. Не хочу никуда ехать!

– Мы нужны твоей матери, – отрезал Дэвид.

Они успели на ночной экспресс.

Итальянская больница напоминала застенки Инквизиции: ожидать пришлось на улице, вместе с хозяйкой пансиона и мадам Сергеевой. Больничную дверь отворили только в два часа дня.

– Она так талантлива, – стонала мадам, – со временем могла бы снискать славу танцовщицы…

– Ангелы небесные, совсем юная! – бормотала итальянка.

– Да только времени не хватило, – скорбно добавила мадам Сергеева. – Старовата она.

– И, Бог свидетель, вечно в одиночестве, сеньор, – благоговейно выдохнула итальянка.

Улицы, огибая крошечные островки травы, образовывали подобие геометрических расчетов – полустершихся объяснительных диаграмм, начертанных профессором медицины на грифельной доске. Двери открыла уборщица.

Запах эфира не мог остановить Дэвида. В приемном покое беседовали двое врачей – они обсуждали результаты партии в гольф. Белые халаты вкупе с запахом калиевого мыла делали их похожими на инквизиторов.

Дэвиду было невыносимо жаль Бонни.

Дэвиду не верилось, что интерн-англичанин так быстро загнал мяч в лунку.

Врачи рассказали, что инфекция попала в организм через волдырь на стопе, от клея из подноска пуантов. Многократно повторенный термин «разрез» звучал скорее как молитва Пресвятой Деве.

– Остается уповать на время, – поочередно твердили врачи.

– Надо было сразу продезинфицировать, – выдавила мадам Сергеева. – Ступайте