Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Мне больше всех понравились эти, в черном, которые между собой передрались, – сказала Бонни.
– И мне тоже, – согласился мальчуган, – здорово они махались.
– Давайте поужинаем в Монтрё, чтобы не ехать обратно в такую сырость, – предложил Дэвид.
В холле отеля небольшими компаниями сидело множество людей с видом профессиональных выжидателей; сквозь полумрак плыли ароматы кофе и профитролей; в вестибюле плащи роняли на пол дождевые капли.
– Bonjour! – неожиданно воскликнула Бонни. – Вы очень хорошо танцевали, даже лучше, чем в Париже!
Через холл шла стройная, элегантно одетая Арьенна. Она обернулась, как автомат, выставляя себя напоказ. На честном сером островке между бровями пролегло легкое смущение.
– Прошу меня простить, я такая dégouttant[209], – манерно сказала она, встряхивая плащ, – в этих обносках от Пату! А ты уже совсем взрослая! – Она ласково погладила Бонни по голове. – Как твоя мама?
– Она тоже танцует.
– Я знаю.
Арьенна поспешила ретироваться. Свой спектакль успеха она уже разыграла: среди звезд балета Пату слыл элитным кутюрье; он создавал самые изысканные вещи свободного кроя. Не зря же Арьенна ввернула Пату. «Пату», – произнесла она со значением.
– Я должна бежать к себе в номер, меня заждался наш премьер. Au ’voir, cher David! Au ’voir, ma petite Bonnie!
За столом дети вели себя вполне благовоспитанно и, как ни странно, не выглядели анахронизмом в этом ночном заведении, где в довоенную пору играл оркестр. Винные бокалы расчерчивали стол топазовыми лучами; пиво бунтовало в холодной неволе серебряных кружек; под строгим родительским надзором дети лопались от смеха, как лопаются пузыри в кипятке, сотрясая крышку кастрюли.
– Я буду вот такие канапе, – сказала Бонни.
– Остановись, доченька! Это слишком тяжелая пища – не стоит переедать на ночь.
– Я тоже такие хочу! – завел младший мальчик.
– Для детей угощение закажут взрослые, – объявил Дэвид, – а я тем временем расскажу вам о Прометее – вы и думать забудете, чего вам хотелось. Итак: Прометей был прикован к необъятной скале, а…
– Можно мне абрикосового варенья? – перебила Джиневра.
– Вы будете слушать историю Прометея или нет? – Терпение отца Бонни было на исходе.
– Да, сэр. Конечно, будем, да.
– Так вот, – продолжал Дэвид, – он век за веком корчился в муках на той скале, а…
– Так написано в моей книжке «Мифы и легенды», – с гордостью сообщила Бонни.
– И что потом, – спросил мальчуган, – когда он совсем скорчился?
– Что потом? Ну, слушайте… – Дэвид светился от собственной притягательности, оживленно демонстрируя ребятишкам грани свой личности, как стопки дорогих сорочек – восхищенным лакеям. – Ты хорошо помнишь, что там произошло? – без особой надежды обратился он к Бонни.
– Нет. Я давно читала – совсем забыла.
– Если это все, можно, пожалуйста, мне компот? – вежливо настаивала Джиневра.
На обратном пути они проезжали сквозь мерцание тьмы, оставляя позади пригородную местность с огоньками деревень и приусадебными садами, которые так и норовили преградить им дорогу высокими стеблями подсолнухов. На войлочных сиденьях, надежно защищенные сверкающей броней автомобиля, принадлежащего отцу Бонни, дремали дети. Им ничто не угрожало в этом искрящемся транспортном средстве, послушном и таинственном, как лимузин раджи, или катафалк, или гоночный болид, что распространяет в летнем воздухе запах власти денег, подобно феодалу, щедрому на дары. Там, где в ночном небе отражалось озеро, они и сами взмывали к небесам, как устремляется к поверхности кубка изменчивый пузырек вдоль сварного шва земного шара. Они ехали сквозь черные, непроницаемые тени, клубившиеся над дорогой, словно пары над лабораторией алхимика, и не сбавляли скорость, минуя озаренные неясным светом горные вершины.
– Не хочу я быть художником, – сонно бормотал младший из братьев. – Раз уж я не могу стать дрессированным тюленем, то в художники точно не пойду, – разъяснил он.
– А я не против, – сказала Бонни. – Художники садятся ужинать, когда мы уже спим.
– Подожди, – запротестовала Джиневра, – мы и сами только что поужинали.
– Допустим, – согласилась Бонни, – но поужинать лишний раз приятно.
– Только не на полный желудок.
– Ну знаешь, на полный желудок ты не задумываешься, приятно было или нет, – не уступала Бонни.
– Почему ты все время споришь? – Джиневра холодно отвернулась к окну.
– Потому что ты меня перебила, когда я думала о приятном.
– Давайте-ка мы первым делом отвезем вас в отель, – предложил Дэвид. – Вы, ребятки, похоже, устали.
– Папа говорит, что споры укрепляют характер, – высказался старший мальчик.
– По-моему, они только портят наш вечер, – заметил Дэвид.
– Вот и мама говорит, что споры только нарушают приятную обстановку, – вставила свое слово Джиневра.
Расхаживая по гостиничному номеру наедине с отцом, Бонни неожиданно задала ему вопрос:
– Наверное, я ужасно невежливо себя вела?
– Это так. Когда-нибудь ты поймешь, что люди куда важнее, чем пищеварение.
– Значит, эти люди должны были вести себя так, чтобы мне было с ними приятно, разве нет? А они все были заодно.
– Дети всегда заодно, – отозвался Дэвид. – И вообще, Бонни, люди – они как справочники: нужную информацию еще попробуй найди, но полистать на досуге никогда не лишне.
– У нас замечательный номер, – пустилась в рассуждения Бонни. – А что это за штука в ванной, откуда вода брызгает, как из шланга?
– Тебе тысячу раз было сказано: не трогай того, в чем не разбираешься! Это нечто вроде огнетушителя.
– Здесь думают, что в ванной непременно случится пожар?
– Пожары случаются крайне редко.
– Понятно, – не унималась Бонни, – для людей пожар – это беда, но интересно было бы посмотреть, какой будет переполох.
– Ты уже собираешься в постель? Я хочу, чтобы ты написала маме.
– Сейчас, папочка.
Бонни устроилась в неподвижной гостиной с глубоко утопленными величественными окнами, выходящими на серо-коричневую площадь, и стала сочинять письмо.
Здравствуй, мамочка!
Как ты понимаешь, мы опять в Швейцарии…
В необъятной гостиной стояла тишина.
…Наблюдать за швейцарцами очень интересно! Один служащий в отеле назвал папу князем!
Занавески еле заметно шевельнулись от слабого дуновения ветра и застыли в прежней неподвижности.
…Figurez-vous, Maman[210]: это значит, что я – княжна. Придумают же такую глупость…
Представляешь, какие нелепости приходят им в голову…
Торшеры хорошо освещали комнату, даже такую шикарную, как эта гостиная.
…мадемуазель Арьенна была в платье от Пату. Она рада твоему успеху…
Они подумывали расставить здесь букеты цветов, чтобы заказанный отцом номер сделался еще наряднее.
…Если бы я была княжной, то всегда поступала бы по-своему. Привезла бы тебя в Швейцарию…
Подушки в гостиной оказались жесткими, но очень привлекательными, с золотой бахромой, свисающей с кресел.
…Мне было хорошо, когда ты жила дома…
