Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Кузина Милли, если дети хотят видеть отца, сейчас, думаю, самое время – он в сознании. – Затем врач мягко обратился к Алабаме: – Рад, что ты сюда выбралась.

Вся дрожа, Алабама последовала за его худощавой надежной спиной в комнату. Ее отец! Ее отец! До чего же он сдал, и такой бледный. У нее навернулись слезы от невозможности предотвратить эту бессмысленную, неизбежную утрату.

Алабама тихонько опустилась на край его кровати. Ее великолепный отец!

– Привет, деточка. – Взгляд его блуждал по ее лицу. – Погостишь у нас?

– Да, здесь хорошо.

– Я и сам всегда так считал.

Усталые глаза обратились в сторону двери. В коридоре жалась испуганная Бонни.

– Хочу малышку повидать.

Лицо судьи осветилось ласковой, терпеливой улыбкой. Бонни робко подошла к его кровати.

– Ну, здравствуй, крошка. Ты моя маленькая птичка, – улыбнулся дед. – А уж красивая, как целых две маленькие птички.

– Дедушка, а когда ты выздоровеешь?

– Уже скоро. Но сейчас дедушка устал. До завтра. – Он махнул рукой, чтобы она вышла.

У Алабамы упало сердце, когда она осталась наедине с отцом. Он так исхудал, так высох, что лишился сил под конец своего непростого пути. Не так-то легко было ему содержать их всех. Сейчас зрелище угасания этой жизни, благородной в своей полноте, побудило Алабаму дать себе не одну клятву.

– Дорогой мой отец, я о многом хочу тебя расспросить.

– Деточка. – Старик погладил ее по руке.

Его запястья стали тонкими, как птичьи ножки. Как он сумел прокормить всю семью?

– Я до сих пор думал, что ты не берешь в голову…

Она пригладила его волосы цвета перца с солью, если не сказать – серо-голубого цвета конфедератских мундиров.

– Мне надо поспать, детка.

– Спи, – сказала она. – Спи.

Алабама еще долго сидела рядом с отцом. Ей претило, что по комнате неотлучно снует сиделка, будто присматривая за младенцем. Ведь отец все понимал. Сердце у нее обливалось слезами.

Но старик с горделивым видом открыл глаза – гордость была у него в крови.

– У тебя были ко мне какие-то вопросы?

– Мне хотелось услышать твое мнение: для чего нам дано тело – в противовес душе? Я думала, ты сможешь ответить, почему так получается: когда тело должно было бы прекратить пытку истерзанного разума, оно не справляется с этой задачей и терпит крах; и еще: почему, когда истерзано тело, душа покидает нас, не находя более в нем пристанища?

Старик молчал.

– Почему мы годами изнашиваем свое тело, чтобы подпитывать разум житейским опытом, но лишь обнаруживаем, что разум после этого обращается за утешением к нашему измученному телу? Почему, папа?

– Спроси что-нибудь полегче, – слабым голосом, будто издали ответил старик.

– Судье надо поспать, – вмешалась сиделка.

– Ухожу.

Алабама остановилась в холле. Там сохранилась лампа, которую отец всегда выключал перед тем, как подняться в спальню; сохранился крючок, на котором, по обыкновению, висела его шляпа.

Когда человек перестает управлять своими амбициями и убеждениями, он уже никто и ничто, размышляла она. Никто и ничто! Эта кровать пуста, но он – мой отец, я его любила. В кровати лежит непонятно кто – но это мой отец, и я любила его. Не пожелай он, чтобы я появилась на свет, меня бы и вовсе не было, внушала себе Алабама. Не иначе как все мы – лишь посредники, необходимые на самой ранней, экспериментальной ступени формирования свободной воли в пределах органической материи. Напрасно было бы думать, что я – цель жизни своего отца, но вполне возможно, что цель моей жизни состоит в постижении его непреклонного духа.

Алабама пошла к матери.

– Вчера судья Беггс выразил желание, – сказала Милли в темноту, – совершить поездку в своем автомобильчике, чтобы посмотреть на людей, сидящих у себя на верандах. Все лето он пытался освоить вождение, но годы берут свое. «Милли, – сказал он, – распорядись: пусть эта седовласая ангелица меня оденет. Я хочу выйти из дому». Седовласой ангелицей он прозвал сиделку. Его всегда отличал грубоватый юмор. А свой автомобильчик он обожал.

Образцовая супруга, она говорила и говорила – будто эти бесконечные повторы могли подвести Остина к началу новой жизни. Как мать неумолчно говорит о своем новорожденном младенце, так она рассказывала дочери о ее отце – недужном судье.

– Он потребовал выписать ему из Филадельфии новые сорочки. Он потребовал к завтраку бекон.

– Он вручил маме чек на тысячу долларов для организации его похорон, – подхватила Джоан.

– Вот-вот, – рассмеялась мисс Милли, словно над проделкой своевольного малыша. – Но потом добавил: «А не умру – вернешь».

«Бедная моя мать, – подумала Алабама, – ведь все это – его шаги навстречу смерти. Мать это знает, но не может сказать: „Он скоро умрет“. И я не могу».

Столько лет он жил под опекой Милли. И в молодости, когда служил в адвокатской конторе, где другие стряпчие, его ровесники, уже обращались к нему «мистер Беггс»; и в зрелом возрасте, когда его одолевали заботы и безденежье; и в старости, когда у него появилось больше времени для доброты.

– Бедная мама, – сказала Алабама вслух. – Ты всю свою жизнь посвятила отцу.

– Мой отец только тогда благословил наш брак, – ответила на это ее мать, – когда узнал, что папин дядюшка тридцать два года заседал в сенате Соединенных Штатов, а папин родной брат был генералом у конфедератов. Просить моей руки твой папа пришел в адвокатскую контору моего отца. А мой отец восемнадцать лет заседал в сенате и в конгрессе Конфедерации.

Теперь Алабама видела свою мать без прикрас: просто частицей мужского уклада жизни. Похоже, Милли вообще не задумывалась о собственной судьбе, не переживала, что останется ни с чем после смерти мужа. Он был отцом ее детей, причем дочек, покинувших ее, чтобы влиться в чужие семьи.

– Мой отец был человеком гордым, – гордо заявила Милли. – В детстве я его боготворила. У нас в семье было двадцать детей, из них только две девочки.

– А где ваши братья? – полюбопытствовал Дэвид.

– Одни умерли, другие разъехались.

– Это были сводные братья, – уточнила Джоан.

– Но весной у нас гостил мой родной брат. Перед отъездом он обещал писать, но мы так и не получили от него ни строчки.

– Мамин брат был душа-человек, – сообщила Джоан. – Держал аптеку в Чикаго.

– Ваш папа принял его очень тепло, катал в автомобиле.

– А почему ты сама ему не пишешь, мама?

– Мне как-то не пришло в голову спросить его адрес. Когда я съехалась с семьей вашего папы, у меня появилось столько обязанностей, что я себя не помнила.

На террасе Бонни задремала – прямо на жесткой скамье. Когда Алабаме случалось в детстве там уснуть, отец