Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– А когда ты вышла замуж, тебе уже не было хорошо?
– Конечно, было, милая, но совсем по-другому.
– Ну, одинаково ничего не бывает, правда?
– Чистая правда.
Престарелая дама засмеялась. Она очень гордилась своими внуками. Умные, воспитанные. Любо-дорого было видеть ее рядом с Бонни: обе изображали вселенскую мудрость, обе мастерски притворялись.
– Нам скоро уезжать, – вздохнула девочка.
– Что ж поделаешь, – вздохнула бабушка.
– Отбываем послезавтра, – уточнил Дэвид.
Из окон столовой в доме Найтов было видно, как покрываются пухом деревья и становятся похожими на недавно оперившихся птенцов. Яркое, благосклонное небо проплывало мимо окон, раздувая занавески, словно паруса.
– Вы никогда нигде не задерживаетесь надолго, – проговорила девушка с выбеленными волосами, – но вашей вины тут нет.
– Раньше мы думали, – отозвалась Алабама, – что в каждом месте есть нечто такое, что делает его неповторимым.
– Прошлым летом сестрица ездила в Париж. Она рассказывала, что там… ну… как бы это сказать… вдоль всех улиц тянутся туалеты… любопытно было бы взглянуть!
Какофония застолья то стихала, то усиливалась, как скерцо Прокофьева. Алабама упорядочивала это рваное стаккато единственным известным ей способом: «шестая, шестая, бризэ, шестая», – эта фраза танцевала в извилинах ее мозга. Алабама предполагала, что на всю оставшуюся жизнь обречена вот так заниматься композицией, подгоняя одно к другому и укладывая все в рамки правил.
– Алабама, о чем задумалась?
– О формах и образах, – ответила она.
Застольная беседа врывалась в ее сознание топотом копыт по тротуару.
– …Говорят, он лягнул ее в грудь.
– Соседям пришлось запереть все двери, чтобы не угодить под пули.
– И спать вчетвером на одной кровати. Подумать только!
– А Джей то и дело выпрыгивал из окон – и допрыгался: им отказали в аренде дома.
– Но его жена не виновата, даже если он обещал спать на балконе.
– Она сама говорила, что лучший специалист по абортам принимает в Бирмингеме, так нет – их понесло в Нью-Йорк.
– Миссис Джеймс была в Техасе, когда это случилось, и Джеймсу как-то удалось замять дело.
– Шеф полиции увез ее в патрульной машине.
– Они встретились у могилы ее мужа. Говорят, он намеренно похоронил свою жену поблизости – с этого все и началось.
– Прямо древнегреческая трагедия!
– Но, дорогая моя, всему есть предел!
– Человеческим страстям предела нет.
– Последний день Помпеи!
– Почему никто не пьет домашнее вино? Я процедила его через старое исподнее, но небольшой осадок, по-моему, остался.
В Сен-Рафаэле, вспоминала Алабама, вино было приторным и теплым. Как сироп, оно липло к нёбу и склеивало мир в единое целое, не подвластное ни давлению жары, ни бесчинству моря.
– Как проходит ваша выставка? – спрашивали присутствующие. – Мы видели репродукции.
– Нас пленяют работы последних лет, – говорили присутствующие. – Никому еще не удавалось столь живо изобразить балет со времен…
– Я счел, – отвечал Дэвид, – что ритм, как чисто физическое движение зрачка, которого реально требует картина со сценой вальса за счет того, что ведет ваш глаз по хореографии живописи, пробуждает те же чувства, что и движение ног.
– Ах, мистер Найт, – щебетали дамы, – какая блестящая мысль!
Мужчины приговаривали (это вошло в моду с начала Великой депрессии) «ну, молоток» и «двадцать три, хоть умри».
Скользя по тропинкам их лиц, свет засыпал у них в глазах, как засыпают в пруду отражения парусов бумажных корабликов. Кольца от гальки, пущенной с берега гуляками, ширятся и пропадают, а глаза остаются глубокими и спокойными.
– Увы и ах, – сетовали гости, – этот мир ужасен и трагичен; мы и хотели бы избавиться от желаний, да не можем.
– И мы не можем – вот почему у нас на плечах лишь осколок земного шара, да и тот еле держится.
– Можно спросить, что он собой представляет?
– Понимаете, это тайная жизнь мужчины и женщины – каждый из нас спит и видит, насколько лучше было бы жить другим человеком или даже самим собой, и чувствует, что возможности нашего нынешнего статуса далеко не исчерпаны. Я достиг той точки, где могу лишь выражать невыразимое, вкушать яства, не ощущая вкуса, вдыхать ароматы прошлого, читать статистические справочники и спать в неудобных позах.
– Когда я вернусь к аллегорической школе, – продолжал Дэвид, – мой Иисус надсмеется над глупцами, которые думать забыли о его скорбной участи, и по его лику вы увидите, что он был бы не прочь вкусить от их сэндвичей, если кто-нибудь хоть на минуту ослабит его гвозди…
– Мы все поспешим в Нью-Йорк, чтобы увидеть эту картину.
– И римские легионеры на переднем плане тоже захотят получить свой кусок сэндвича, однако воинское достоинство не позволит им одолжаться.
– Когда это полотно будет выставлено?
– О, по прошествии многих и многих лет… сначала я напишу все остальное, что есть в этом мире.
На подносе высились горы закусок, и все прикидывались чем-то иным: канапе – в облике золотых рыбок, икра помпонами, масло в виде каких-то физиономий и бокалы «с изморозью», запотевшие от необходимости отражать и множить такое изобилие, дабы гости насытились, еще ничего не отведав.
– Вам обоим необычайно повезло, – говорили Дэвиду с Алабамой.
– Хотите сказать, нам легче, нежели другим, расставаться с фрагментами себя… если допустить, что когда-то мы существовали в целости и сохранности, – уточняла Алабама.
– Вы легко идете по жизни, – говорили им.
– Мы приучили себя делать логические выводы из опыта, – отвечала Алабама. – Когда человек повзрослел настолько, что готов выбрать свой путь, жребий уже брошен и тот миг, который определял будущее, давно канул в прошлое. Мы росли, строя свои мечты на безграничных обещаниях американской рекламы. Я до сих пор верю, что игре на фортепиано можно обучиться по переписке и что грязи бесподобно улучшают цвет лица.
– В сравнении со всеми прочими вы – счастливцы.
– Я сижу ровно, разглядываю этот мир и рассуждаю сама с собой: «Везет же некоторым: они еще не разучились произносить слово „непреодолимо“».
– Невозможно двигаться вперед, постоянно теряя почву под ногами, – добавил Дэвид.
– Равновесие, – говорили им, – всем нам необходимо равновесие. Как по-вашему, Европа достаточно уравновешенна?
– Тут без очередного бокала не разберешься… вы ведь для этого и пришли сюда, верно?
У миссис Макгинти были короткие седые волосы и лицо сатира, у Джейн были волосы как бурные речные пороги; у Фанни волосы напоминали толстый слой пыли на мебели красного дерева, у Вероники волосы были крашеные, но вдоль пробора темнела широкая дорожка; у Мэри, как и у Мод, волосы были неухоженные, а у Милдред волосы напоминали тонкий хитон «Крылатой Победы» в полете.
– По преданию, дорогуша, у него был желудок из платины, а потому вся съеденная им пища тут же проваливалась в маленький мешочек. Но с этим он прожил много лет.
– А
