Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Она состригала волосы, переходя от одного художника к другому, а в конце концов осела у кубистов, и ей пришлось камуфлировать голый череп.
– И я предупредила Мэри, что гашиш ей не понравится, а она сказала, что должна хоть как-то скрасить свое разочарование, которое обошлось ей слишком дорого, и вот, пожалуйста: теперь живет в постоянном трансе.
– Никакой это был не раджа, говорю тебе! Это была жена владельца «Галери Лафайет», – втолковывала Алабама девушке, которой хотелось поговорить о зарубежной жизни.
Гости начали расходиться из этого радушного дома.
– Мы заболтали вас до смерти.
– Вас наверняка смертельно утомили сборы в дорогу.
– Если гости засиживаются до полного переваривания пищи – вечер, считай, умер.
– Я счастлива до потери пульса. Это было чудесно!
– До свидания, до свидания, и не забывайте нас в своих скитаньях, приезжайте еще.
– Мы непременно будем приезжать, чтобы навестить родных.
Нам непременно, думала Алабама, придется формировать мнение о самих себе, устанавливать некую связь между собою и теми ценностями, которые даже более стабильны, нежели мы сами, но открылись нам только сейчас, пока мы гостили в отчем доме.
– Еще увидимся.
Автомобили отъезжали с бетонированной подъездной дорожки.
– До свидания!
– До свидания!
– Я должна здесь немного проветрить, – сказала Алабама. – Печально, что гости ставят мокрые бокалы на арендованную мебель.
– Алабама, – заметил Дэвид, – нам всем будет комфортней, если ты перестанешь вытряхивать пепельницы на глазах у гостей.
– Таков мой личный способ самовыражения. Сложить все в огромную кучу под вывеской «прошлое» и, опорожнив таким образом бездонное вместилище, некогда бывшее мною, существовать дальше.
Они сидели в уютной полутьме, глядя друг на друга сквозь следы званого вечера: серебряные рюмки, серебряный поднос и летучие следы парфюмерных ароматов; они сидели вместе, наблюдая, как плывут сумерки по притихшей гостиной, которую им вскоре предстояло покинуть, как чистый холодный ручей, где плещется форель.
Подружка миллионера
Рассказы
Наша собственная кинодива[215]
Река Миссисипи беспечно текла через сосновые боры и флегматичные деревни Миннесоты к городу Нью-Гейдельберг с единственной целью: отделить истинных горожан – дам и господ – от их прачек, и мясников, и блюстителей мусорных баков; эта публика в непросыхающем дурновкусии обитала на другой стороне. Вдоль высокого фешенебельного берега реки тянулся широкий бульвар в обрамлении ухоженных деревьев – он сам себя подгонял к тому месту, где река, последовательно и ловко ниспадая каскадами, очерчивала аккуратную границу города.
На низком берегу вздымались меловые скалы, где местный люд выращивал шампиньоны и гнал никудышный виски; на мощенных булыжником улицах вечно стояли невесть откуда взявшиеся мутные лужи. Был тут свой морг с тусклыми зарешеченными оконцами, были ряды зловещих тускло-красных домов, но хозяев – ни входящих, ни выходящих – никто никогда не видел. Чуть дальше от воды располагались железнодорожные отстойники и пакгаузы, а также то место (прямо сейчас пометьте его крестиком), где жила Грейси Аксельрод – та самая Грейси, которая всего лишь год спустя с черного хода ворвалась в ряды знаменитостей местного пошиба в качестве «нашей кинодивы». Это рассказ о ее кинокарьере и о том фильме, что до сих пор вызывает пароксизмы бешеного хохота у тех, кому он памятен, но, увы, никогда больше не появится на экранах – разве что в другой жизни.
Соседями Грейс были тучные итальянцы, а также неулыбчивые поляки и шведы, которые на людях держались приверженцами нордической теории[216]. Отец Грейс, вероятно, был (но с равной вероятностью не был) из шведов. Языка он определенно не знал, а его удручающий внешний вид не соотносился напрямую с какой-либо национальностью. Он был единоличным владельцем полуразвалившейся харчевни, где в любое время с десяти вечера до восьми утра можно было запить холодным пивом жареную курицу сомнительного происхождения. Грейс так искусно подрумянивала птицу на открытом огне, что жалоб никогда не поступало.
Семь месяцев в году Нью-Гейдельберг был укрыт почерневшим от сажи снегом, а нулевая температура воздуха почиталась благодатью в сравнении с настоящими морозами; по вечерам горожане с радостью возвращались домой, тем более что соблазнов, которые могли бы заставить человека допоздна бродить по улицам, было раз-два и обчелся. Однако в лучшем отеле устраивались танцы, и даже до Грейс доходили истории о развеселой жизни на высоком берегу. Она и сама видела, как оттуда заполночь подкатывают гуляки в крытых авто и шумно вваливаются в харчевню, будто навстречу опасности.
Грейси была девушкой миловидной, но слишком уж зрелой для своих двадцати лет. Ее украшением могли бы стать великолепные, гладкие, соломенного цвета волосы, не терзай она их бесконечным взбиванием и зачесыванием на уши, отчего голова приобретала совершенно несуразную форму. На лучезарно-бледном лице выделялись большие голубые глаза, слегка навыкате – совсем чуток. Мелкие зубки сверкали белизной. Весь ее облик был влажным и теплым, как будто она материализовалась из горячих паров молока… и это, кстати, не исключено, поскольку о ее матери не было ни слуху ни духу. Своей внешностью Грейси источала сладострастие: ни дать ни взять – примадонна кафешантана; во всяком случае, так считала она сама, и, случись ей получить телеграмму от мистера Зигфелда[217] (чье имя было для нее пустым звуком) с предложением поступить в его труппу, это бы ее не удивило – ну разве что самую малость. Она преспокойно ждала для себя великих перемен и, несомненно, уже по одной этой причине они не обошли ее стороной.
Так вот, на пойменном берегу, где жила Грейси, Рождественский сочельник отмечали без особого размаха – примерно так же отметили бы здесь столетие Данте. Зато на высоком берегу, где снег раскатанным, чудовищной величины рулоном ваты застилал весь фешенебельный бульвар, каждое образцовое семейство выставляло перед домом украшенную электрическими гирляндами елку. Зрелище было сказочное; Грейси с отцом непременно наведывались туда каждый год и сквозь ледяную стужу проходили несколько кварталов. Со знанием дела они сравнивали каждую елку с предыдущей и уничижительно обливали презрением те, которые не венчала звезда.
Тем вечером, насколько помнилось Грейси, такой обход был совершен в пятый раз, и пока она хлопотала по хозяйству, наполняя хибару жирным, ароматным дымком, они с родителем, пребывавшим в сумеречном расположении духа, подробно обсуждали нынешнюю экспедицию.
– Право слово, – сетовала Грейси, – если не можешь нормально украсить елку, так нечего выманивать людей на улицу в такую холодрыгу. Смотришь – у них будто помер кто-то; лишь в одном-единственном месте красоту навели.
