Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Через несколько дней последовало продолжение:
По рекомендации мсье […] обращаюсь к Вам с предложением сольного дебюта в опере «Фауст» на сцене театра «Сан-Карло» в Неаполе. Роль небольшая, но это лишь начало. В Неаполе имеются пансионы, где вам обеспечат проживание со всеми удобствами за тридцать лир в неделю.
Алабама понимала, что ни Дэвид, ни Бонни, ни мадемуазель не станут жить в пансионе, где за номер берут тридцать лир в неделю. Дэвид вообще не смог бы жить в Неаполе, который называл городом с открытки. В Неаполе наверняка не будет французской школы для Бонни. Не будет ничего, кроме коралловых бус и лихорадки, грязных квартир и балета.
«Горячиться нельзя, – повторяла она самой себе. – Нужно работать».
– Поедешь? – выжидательно спросила мадам.
– Нет. Я останусь, и вы мне поможете станцевать «Кошку».
Мадам хранила безучастность. Смотреть в бездонные глаза этой женщины, в которых Алабама искала хоть какой-нибудь намек, было все равно что шагать по раскаленной гальке через лишенный деревьев и тени август.
– Организовать дебют крайне тяжело, – проговорила она. – Отказываться неразумно.
Дэвид, похоже, усматривал в этом кратком письме какой-то подвох.
– Это невозможно, – сказал он. – По весне мы должны вернуться домой. Наши родители не молодеют, и в прошлом году мы дали им обещание.
– Я тоже не молодею.
– Мы связаны кое-какими обязательствами, – настаивал он.
Алабама выбросила из головы этот случай. Дэвид превосходил ее своими душевными качествами: он беспокоился о том, чтобы никого не обидеть, думала она.
– Я не хочу возвращаться в Америку, – вырвалось у нее.
Арьенна и Алабама безжалостно пикировались. Они занимались усерднее и методичнее всех. Порой, слишком устав, чтобы переодеться после уроков, они падали на пол в вестибюле, истерически хохотали и шлепали друг дружку полотенцами, смоченными одеколоном или позаимствованной у мадам лимонной водой.
– А я вот думаю… – начинала порой Алабама.
– Tiens! – визгливо перебивала Арьенна. – Mon enfant[171] начинает думать. Ах! Ma fille[172], зря ты так: много думать вредно. Сидеть бы тебе дома да штопать мужу носки, как ты на это смотришь?
– Сама халтурщица, – отвечала Алабама. – Я тебе покажу, как старших критиковать!
Мокрое полотенце со звонким шлепком опускалось на крепкие ягодицы Арьенны.
– Ну-ка, отодвинься. Я не рискну переодеваться рядом с такой шалуньей, – парировала Арьенна.
Она с мрачным видом поворачивалась к Алабаме и сверлила ее вопрошающим взглядом.
– Нет, серьезно: для меня здесь больше нет места с тех пор, как ты заполнила раздевалку своими причудливыми пачками. Мне свои нищенские шерстяные одежки повесить негде.
– Вот тебе новая пачка! Дарю!
– Зеленое не ношу. Во Франции зеленый цвет – несчастливый, – обиделась Арьенна. – Будь у меня муженек, который за все платит, я бы тоже много чего себе накупила, – как-то склочно продолжила она.
– Тебе какое дело, кто за что платит? Или только об этом и беседуют с тобой покровители из первых трех рядов?
Арьенна пихнула Алабаму на компанию обнаженных девушек. Кто-то торопливо оттолкнул ее назад, к извивающемуся телу Арьенны. Тут по полу разлился одеколон, и все невольно прикусили языки. Удар концом полотенца пришелся на глаза Алабамы. Пробираясь на ощупь, она столкнулась с горячим, скользким телом Арьенны.
– Ну вот! – завизжала Арьенна. – Смотри, что ты наделала! Я сейчас же обращусь в мировой суд – пускай там засвидетельствуют увечья! – Она плакала, выкрикивая во все горло грязное ругательство уличных апашей. – Сегодня не заметно, а завтра все проявится! У меня будет рак! Ты из-за своей хандры со всей дури треснула меня по груди! Это будет засвидетельствовано, и когда у меня найдут рак, ты заплатишь мне уйму денег, даже если окажешься на другом краю света! Ты заплатишь!
Вся студия прислушивалась. Урок, который мадам давала в соседнем помещении, не мог продолжаться среди такого шума. Русские разделились: одни приняли сторону француженки, другие – американки.
– Грязный народец! – без разбора кричали те и другие.
– На американцев не полагайся!
– Французам не доверяй!
– Нервные какие-то – и американки, и француженки.
Они улыбались долгими, высокомерными, русскими улыбками, будто давно позабыли, с чего все началось: можно было подумать, эта улыбка стала знаком их превосходства над обстоятельствами. Шум был оглушительный, но как бы исподтишка. Мадам возмутилась: ее разозлили две зачинщицы.
Алабама оделась быстрее обычного. На улице, в ожидании такси, у нее дрожали коленки. Из-за мокрых волос под шляпкой она боялась простудиться.
Верхняя губа мерзла и становилась едкой от высыхающего пота. На одной ноге оказался чужой чулок. Что же это было, спрашивала она сама себя: сцепились, как две кухарки, да и все остальные туда же – едва удержались на пределе своих физических возможностей.
«Боже! – думала она. – Какая гадость! Какая невероятная, беспредельная гадость!»
Ей захотелось перенестись в какой-нибудь прохладный, романтичный уголок и заснуть на прохладном ложе из папоротника.
На послеобеденный урок она не пошла. В квартире было пустынно. Только Тезис скребся у себя под дверью – просился выйти. Комнаты гудели пустотой. У Бонни в детской обнаружилась красная гвоздика – из тех, что раздают в ресторанах; цветок увядал в банке из-под джема.
– Почему я не дарю цветов ей? – призвала себя к ответу Алабама.
На детской кровати лежал результат неумелой попытки сшить пачку для куклы; стоящие у двери туфельки были стерты на носках. Алабама взяла со стола открытый альбом для рисования. В нем Бонни изобразила неуклюжую воинственную фигурку с космами рыжих волос. Под рисунком шел текст: «Моя мама самая прекрасная на свете». На противоположной странице робко держались за руки две фигурки, под ними тянулось нечто длинное, в представлении Бонни – собака. «C’est tres chic, mes parents ensemble!»[173] – гласила подпись.
«О господи!» – спохватилась Алабама. Она почти забыла, что мозг Бонни постоянно развивается и зреет. Бонни гордилась своими родителями не меньше, чем Алабама в детстве – своими, приписывая им в фантазиях все превосходные качества, в которые хотела верить. Видимо, Бонни сильно изголодалась по чему-нибудь красивому и традиционному, по какому-то ощущению системы, в которую можно встроиться. Родители других детей были им ближе, чем отстраненное «chic». Алабама горько себя упрекнула.
Всю вторую половину дня она отсыпалась. Из ее подсознания рождался образ побитого ребенка, во сне у нее саднило горло, словно стертое в кровь. Проснулась она с таким ощущением, будто проплакала много часов кряду.
Она увидела, как зажигаются звезды, исподволь заглядывая к ней в спальню. Можно было бы бесконечно лежать в постели, прислушиваясь к звукам улицы.
Алабама ходила только на индивидуальные уроки, чтобы не пересекаться с Арьенной. Работая, она улавливала в вестибюле ее кудахчущий смех: та вербовала себе
