Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Второпях одеваясь, Алабама подсматривала за танцовщицами через стык между пыльными половинами занавеса.
Несовершенства Стеллы, интриги Арьенны, заискивания, борьба за первую линию – в проникающих сквозь стеклянную крышу, словно бы окруженных рвами солнечных лучах вся эта возня представлялась ей потоком разглядываемых извне, падающих, лебезящих, семенящих насекомых в стеклянной банке.
– Личинки! – с презрением выговорила подавленная Алабама.
Ей бы надо было родиться в балетной среде или принудить себя полностью с ней порвать. Задумываясь о том, чтобы уйти из профессии, она чувствовала себя больной матроной. По всей видимости, мили и мили па-де-буре все же проложили тропу, неизбежно ведущую в определенном направлении.
Умер Дягилев. Имущество великого деятеля Ballet Russe лежало, загнивая, в каком-то французском суде – получать прибыль он так и не научился.
Некоторые из танцовщиков летом выступали у плавательных бассейнов в Лидо, развлекая пьяных американцев; некоторые устроились в балетные труппы мюзик-холлов; англичане вернулись в Англию. Прозрачные целлулоидные декорации «La Chatte», которые пронзали зрителей серебряными мечами прожекторов от Парижа до Монте-Карло, от Лондона до Берлина, были свалены под табличкой «Не курить» в сыром, кишащем крысами пакгаузе близ Сены, запертые в каменном тоннеле, где серый свет от реки плескался над темной землей, сочащейся влагой, и над мокрым, изогнутым дном.
– Зачем все это? – спрашивала Алабама.
– Ты не сможешь вот так, ни за что ни про что, вычеркнуть из жизни потраченное время, и труды, и деньги, – отвечал Дэвид. – Давай попытаемся что-нибудь организовать в Америке.
Ее трогало такое его отношение. Но она знала, что никогда не будет танцевать в Америке.
Во время ее последнего урока то появляющееся, то исчезающее над стеклянной крышей солнце совсем пропало.
– Ты же не забудешь свое адажио? – спросила мадам. – Будешь присылать мне учеников из Америки?
– Мадам, – неожиданно ответила Алабама, – как вы думаете, у меня еще есть шанс поехать в Неаполь? Нельзя ли попросить вас безотлагательно встретиться с тем господином и сказать ему, что я готова к отъезду?
Заглядывать в глаза этой женщины было все равно что разгадывать оптическую иллюзию: черно-белые пирамидки – то шесть, а то семь квадратов.
– Что ж! – сказала она. – Я уверена, что эта вакансия пока открыта. Прямо завтра готова выезжать? Чтобы не упустить время.
– Да – ответила Алабама, – я поеду.
Часть четвертая
I
На привокзальном рынке из зеленых жестяных конусов торчали георгины, похожие на бумажные веера поверх пакетиков с попкорном; вдоль газетных прилавков штабелями громоздились апельсины, как пули Минье[174]; в каждой витрине buffet de la gare[175] красовалось по три американских грейпфрута – этакие рекламные шары гастрономического ломбарда. Между вагонными окнами и Парижем висело тяжелое одеяло влажного воздуха.
Дэвид с Алабамой наполняли густым табачным дымом спальный вагон второго класса. По звонку Дэвида им принесли дополнительную подушку.
– Если тебе что-нибудь понадобится, всегда можешь на меня рассчитывать, – сказал он.
Алабама заплакала и проглотила ложечку желтого успокоительного сиропа.
– Тебе до тошноты надоест отвечать на расспросы знакомых…
– Когда будет улажен вопрос с квартирой, я тут же поеду в Швейцарию… а Бонни отправлю к тебе по первому зову.
На подоконнике нагревалась шипучка «перье». Дэвида душила вагонная затхлость.
– Неразумно покупать билет во второй класс. Ты позволишь мне договориться, чтобы тебе дали место в первом? – спросил он.
– Я бы предпочла с самого начала прочувствовать, что могу обходиться своими средствами.
Груз ответных реакций обоих воздвигал меж ними неодолимую преграду. Близкую разлуку сковала горечь подсознательного облегчения – прощальные слова тонули в бесчисленных непрошеных ассоциациях и заглушались платоническим отчаянием.
– Кое-какие средства я тебе пришлю. А теперь мне пора.
– До свидания… Постой, Дэвид! – окликнула она, когда вагон уже дрогнул. – Следи, чтобы мадемуазель покупала Бонни белье только в универмаге «Старая Англия»…
– Я распоряжусь… до свидания, дорогая!
Алабама втянула голову в сумрачный, будто бы готовый к спиритическому сеансу вагон. Ее отражение в зеркале сделалось плоским, словно каменный барельеф. Выбранный ею дорожный костюм совершенно не годился для второго класса – создательница его, Ивонна Дэвидсон, вдохновлялась Парадом перемирия[176]: небесно-голубой капюшон и летящая накидка оказались чересчур пышными для узких, шершавых полок под ажурными чехлами. Алабама сочувственно перебирала в уме свои планы, по-матерински утешая саму себя, как плачущего ребенка. С maîtresse de ballet[177] ей предстояло увидеться только через день после прибытия. Мадемуазель подарила ей росток агавы – очень мило с ее стороны, но Алабама, к сожалению, забыла его дома, на каминной полке. В бельевой корзине лежала нестираная одежда, но при подготовке к переезду мадемуазель, чего доброго, упакует ее вместе с постельным бельем. Оставалось надеяться, что Дэвид отправит постельное белье курьерской службой. Сборы обещали быть несложными: имущества у них было всего ничего: выщербленный чайный сервиз, купленный на память о путешествии из Сен-Рафаэля в Валенсию, несколько фотографий (она, к своему огорчению, забыла дома ту, где Дэвид позирует на террасе в Коннектикуте), кое-какие книги и упаковочные клети с полотнами Дэвида.
Вдали, как раскаленный кильн, еще полыхал расцвеченный электрическими вывесками Париж. Под колючим красным одеялом у Алабамы потели руки. В вагоне пахло как в мальчишеском кармане. Под стук колес ее мысли упрямо складывались в какую-то абракадабру:
Прекраснейшая левая рука
Движеньям задает волшебный ритм,
Пленяет воздух, неустанна и легка,
И каждый взмах ее неповторим.
Алабама встала, чтобы найти карандаш. А потом приписала:
Как гомон птиц, что рвется в облака.
Тут она спохватилась: не утеряно ли письмо?.. нет, оно лежало в маникюрном футляре.
Очевидно, ей все же удалось подремать – в поезде сразу не определишь. Разбудил ее топот в коридоре. Не иначе как доехали до пограничного пункта. Она нажала на кнопку звонка. Время шло: никто не откликался. В конце концов на пороге возник субъект в зеленой форме – ни дать ни взять дрессировщик цирковых зверей.
– Водички? – заискивающе попросила Алабама.
Субъект недоуменно озирался по сторонам. На его гладком зачарованном лице не мелькнуло ни тени понимания.
– Акуа, дэ л’о, воды, – не сдавалась Алабама.
– Фройляйн звонить, – прокомментировал он.
– Да вот же, – нашлась Алабама.
Она замахала руками, будто поплыла кролем, а потом робко изобразила нечто среднее между утрированными глотками и полосканием горла. Теперь ее глаза выжидающе сверлили проводника.
– Нет, нет. Нет! – в тревоге крикнул он и выскочил из купе.
Достав свой итальянский разговорник, Алабама позвонила еще раз.
– Do’… veh pos’… so com… prar’… eh ben… zee’… no
