Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
Жаркое июльское солнце проникало в студию, где мадам регулярно распыляла дезинфицирующие средства. Крахмал на кисейных юбках липнул к рукам, глаза заливал пот, и Алабама слепла. С пола поднималась удушающая пыль, от духоты темнело в глазах. Ей казалось унизительным то, что мадам трогает лодыжки ученицы, когда они были мокрыми от пота. Человеческое тело на редкость строптиво. Алабаму приводила в ярость собственная беспомощность. Учиться управлять своим телом – все равно что вести тяжелую борьбу с самой собой. Тогда, сказав себе: «Мое тело – это я», она стала нещадно себя истязать, а иначе ничего не получалось. Некоторые танцовщицы обматывали шею банным полотенцем. Под раскаленной крышей было до того жарко, что требовалось чем-то постоянно вытирать пот. Если урок Алабамы приходился на те часы, когда солнце посылало на стеклянную крышу прямые лучи, зеркало словно заливали красные волны. Алабаму изводили бесконечные батманы без музыки. Она переставала понимать, зачем вообще ходит на эти уроки: в послеполуденные часы Дэвид звал ее в Ком-Биш купаться. Она почему-то злилась на мадам за то, что не отправилась вместе с мужем туда, где прохладно. Злилась, хотя и не верила, что можно вновь пережить счастливое, беззаботное начало их совместной жизни – или хотя бы обрести его подобие, если такое вообще возможно после всех тех экспериментов, которые истощили их чувства. И все же когда Алабама думала о радостях жизни, самое большое счастье она находила в воспоминаниях о тех – давних – днях.
– Будьте внимательны, – сказала мадам. – Показываю.
Мадам изобразила на паркете схему несложного адажио.
– У меня так не получится, – отозвалась Алабама.
Начала она неохотно, повторяя движения русской наставницы. И остановилась как вкопанная.
– Ой, красота! – пылко воскликнула она.
Танцовщица даже не обернулась.
– В балете много красоты, – лаконично проговорила она, – но вы до нее не доросли… пока еще.
После урока Алабама сложила мокрые вещи и убрала в чемоданчик. Арьенна принялась выжимать свое пропотевшее трико прямо на пол. Выкручивала и сжимала, доверив Алабаме держать его за нижние кромки. Семь потов сходило за время обучения танцу.
– Я на месяц уезжаю, – в субботний день объявила мадам. – Вы можете позаниматься с мадемуазель Жаннере. Надеюсь, к моему возвращению вы научитесь слушать музыку.
– А как же мой урок в понедельник?
Алабама столько времени проводила в балетной студии, что прекращение занятий было для нее равносильно падению в пропасть.
– С мадемуазель.
Пока усталая фигурка педагога растворялась в пыльном мареве, у Алабамы беспричинно хлынули горячие слезы. Ей бы порадоваться нежданной передышке, но радости не было.
– Вы не должна плакать, – мягко заговорила с ней девушка. – Мадам должна ехать в Руайя для сердца. – Она одарила Алабаму теплой улыбой. – Мы быстро уговорить Стеллу вам аккомпанировать для уроков, – заговорщически пообещала она.
Августовская жара не стала помехой занятиям. Листва засыхала и разлагалась в чаше фонтана перед церковью Святого Сульпиция; Елисейские поля медленно закипали в бензиновых выхлопах. Все повторяли: Париж обезлюдел. Фонтаны Тюильри окружали себя дымкой горячего тумана; юные модистки сбрасывали длинные рукава. Алабама приходила в студию по два раза в день. Бонни гостила у знакомых гувернантки в Бретани. Дэвид выпивал в переполненном баре отеля «Риц», где все дружно отмечали городское безлюдье.
– Почему ты отказываешься составить мне компанию? – спрашивал он.
– Потому что наутро не смогу работать.
– Тешишь себя иллюзией грядущих успехов?
– Нет, вряд ли; но существует лишь один способ испытать себя.
– Дома у нас теперь жизни нет.
– Так ведь и тебя никогда дома нет, вот и приходится мне чем-то себя занимать.
– Опять женские стенания… у меня работа стоит.
– Говори, чего ты хочешь – я все сделаю.
– Сегодня ближе к вечеру составишь мне компанию?
Они поехали в Ле Бурже и арендовали самолет. Перед полетом Дэвид так накачался спиртным, что над воротами Сен-Дени стал уговаривать пилота доставить их в Марсель. А по возвращении в Париж настаивал, чтобы Алабама пошла с ним в «Клозери де Лила».
– Найдем там знакомых и вместе поужинаем, – говорил он.
– Дэвид, я не могу, честное слово. От алкоголя мне делается дурно. Опять, как в прошлый раз, придется колоть морфин.
– И куда ты собираешься?
– Я собираюсь в студию.
– А для меня времени не находишь! Тогда какой прок от жены? Если с женщиной только спишь, для этого пруд пруди доступных…
– Тогда какой прок от мужа и от всего остального? Неожиданно понимаешь, что других у тебя так или иначе – пруд пруди, вот и все.
Такси с шумом промчалось по рю Камбон. Алабама удрученно поднялась по лестнице. Арьенна уже была на месте.
– Какое грустное лицо! – заметила она.
– Жизнь вообще грустная штука, верно, бедняжка моя Алабама? – подхватила Стелла.
После разогрева у станка Алабама с Арьенной перешли в центр зала.
– Bien, Стелла.
Кокетливо-печальная мазурка Шопена беспомощно повисла в раскаленном воздухе. Алабама наблюдала, как Арьенна пытается копировать психологические приемы мадам. Сейчас она выглядела убогой коротышкой. И это premiere danseuse[105] Парижской оперы, едва ли не звезда. Алабама беззвучно заплакала.
– Жизнь дается не так тяжело, как профессия, – всхлипнула она.
– Ну, знаете ли, – хмыкнула Арьенна, – тут вам не пансион благородных девиц! Если вам не нравится, как я выполняю шаги, то, может, попробуете по-своему?
Властная и приземленная, она подбоченилась, намекая, что одно лишь знание Алабамы о существовании этого вида шагов обязывает ее выполнять их должным образом. Кому-то надо было разрядить обстановку; в воздухе висело напряжение. Посеяла его Арьенна – ей и карты в руки.
– Мы, знаете ли, работаем для вас, – резко заявила Арьенна.
– У меня нога болит, – капризно выговорила Алабама. – Ноготь сошел.
– Значит, нужно отрастить ноготь покрепче. Мы можем начать? Два, Стелла!
Стопы Алабамы, выполняя милю за милей па-де-буре[106], тыкались пальчиками в пол, точно клювы голодных кур, но даже после десяти тысяч миль двигаться нужно было так, чтобы не тряслись груди. От Арьенны пахло мокрой шерстью. Одна попытка следовала за другой. У Алабамы подворачивались лодыжки, осмысление работало быстрее ног, не потерять равновесия было немыслимо. Она придумала такую уловку – направить силу духа против движения тела: это позволяло хранить мрачное достоинство при экономии усилий, то есть соблюдать, как принято говорить, стиль.
– Но вы bête, вы impossible![107] – вопила Арьенна. – Вы хотите раньше понимать, а потом выполнять.
В конце концов Алабама прочувствовала, что значит держать верхнюю часть тела так, словно это бюст на колесах. Ее па-де-буре уподобились полету птицы. Она всеми силами старалась дышать ровно,
