Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд
– Моя подруга говорит, что вы хотите танцевать, это так? Зачем? У вас есть друзья, есть средства. – Взгляд черных глаз с детской непосредственностью скользнул по фигуре Алабамы, пластичной, с острыми, как серебряные треугольники в оркестре, углами, по широким лопаткам и едва заметной вогнутости длинных ног, будто соединенных вместе упругой силой крепкой шеи. Тело Алабамы напоминало перо птицы.
– Я видела русский балет, – попыталась объяснить Алабама. – И мне показалось… ох, я не знаю! Словно в нем было то, что я постоянно искала во всем остальном.
– Что вы смотрели?
– «La Chatte», мадам. Когда-нибудь я должна это станцевать, – неожиданно для себя выпалила Алабама.
В черных глазах затеплился слабый огонек интереса. Потом все личное исчезло. Глядеть в эти глаза было все равно что идти по длинному каменному тоннелю, в конце которого ждал серый свет; все равно что шлепать, ничего не видя, по сырому, в извилистых рытвинах дну.
– Вы слишком взрослая. А балет прелестный. Почему вы так поздно ко мне пришли?
– Раньше я о вас не знала. И была слишком занята своей жизнью.
– А теперь с жизнью покончено?
– Теперь я сыта по горло, – засмеялась Алабама.
Женщина тихо прошлась среди танцевальных аксессуаров.
– Посмотрим, – сказала она. – Переодевайтесь.
Алабама поспешила выполнить ее приказ, а Стелла показала, как завязать пуанты, чтобы узел не натер ногу.
– Кстати, насчет «La Chatte»… – проговорила русская балерина.
– Да?
– Это не ваше. Не стоит питать слишком смелые надежды.
Над головой мадам висела табличка: «Не трогать зеркало» – на французском, английском, итальянском и русском языках. Мадам стояла спиной к большому зеркалу и обозревала дальние углы раздевалки. Музыкального сопровождения не было.
– Когда научитесь владеть своими мышцами, тогда будет и рояль, – объяснила мадам. – Сейчас единственный путь, уж коли вы так поздно начинаете, – постоянно думать о том, куда ставить ноги. Вы должны стоять вот так. – Мадам широко расставила параллельно свои потрескавшиеся атласные туфельки. – Каждый вечер это надо повторять пятьдесят раз.
Когда мадам взяла длинную ногу Алабамы и положила ее на станок, Алабама от усилия побагровела. Наставница буквально раздирала ее бедренные мышцы, и Алабама чуть не закричала от боли. Глядя на затуманенные глаза мадам и на красную рану ее рта, Алабама даже уловила злость у нее на лице. Ей подумалось, что мадам жестокая. И еще: что та мерзкая и подлая.
– Отдыхать нельзя, – сказала мадам. – Продолжайте.
Алабаму терзала боль в ногах. Русская отошла от нее, приказав повторять эти зверские упражнения. Потом она вернулась и, не обращая внимания на Алабаму, перед зеркалом опрыскала себя из пульверизатора.
– Устали? – равнодушно спросила она, не поворачиваясь.
– Да, – ответила Алабама.
– Все равно не останавливайтесь.
Спустя какое-то время русская подошла к станку.
– Маленькой девочкой, живя в России, – невозмутимо продолжала она, – я каждый вечер повторяла это упражнение по четыреста раз.
У Алабамы в душе поднялась ярость, словно забулькал бензин в полупрозрачной канистре. Она надеялась, что высокомерная дама почувствовала ее ненависть.
– Я сделаю это четыреста раз.
– К счастью, американки хорошо подготовлены физически. У них больше природных задатков, чем у русских, – заметила мадам. – Однако они испорчены легкой жизнью, деньгами и избытком мужей. На сегодня достаточно. У вас есть одеколон?
Алабама обтерлась ароматной жидкостью из пульверизатора мадам. Потом оделась под смущенными и удивленными взглядами среди обнаженных тел других учениц, которые шумно перебрасывались фразами на русском языке. Мадам предложила Алабаме задержаться и поприсутствовать на уроке.
На колченогом железном стуле сидел, делая наброски, какой-то мужчина. Два массивных бородатых персонажа, очевидно из театра, сначала заинтересовались одной девочкой, потом стали смотреть на другую; сокрушал воздух, ударяя себя по лодыжке, мальчик – в черном трико и с повязкой на голове, с лицом мифического пирата.
Завораживающее действо набирало силы. Понемногу этот балет все смелее раскрывал себя в соблазнительной дерзости jetés[101] назад, в беззаботных pas de chats[102], во множестве энергичных пируэтов, выпускавших свою ярость в прыжках и растяжках русской «шестой»[103], и успокоился в скольжении убаюкивающих chasses[104]. Все молчали. В студии еще как будто царил циклон.
– Вам понравилось? – с вызовом спросила мадам.
Алабама почувствовала, как ее лицо заливает горячая краска смятения. Она устала от урока. Болело и дрожало все тело. Ей открылся целый мир – при первом же взгляде на танец как на искусство. «Профанация!» – хотелось ей крикнуть будто бы ожившему прошлому, когда она, почувствовав сразу отчаянный стыд, вспомнила «Танец часов», который исполняла десять лет назад. А еще ей вдруг вспомнился восторг, который она испытывала в детстве, спрыгивая с кромки тротуара и в этот момент, зависнув на миг в воздухе, ударяла пяткой о пятку. Теперешнее ее состояние было близко к тогдашнему, забытому, и она не могла устоять на месте.
– Мне понравилось. Что это было?
Женщина отвернулась.
– Мой балет о дилетантке, которой хочется работать в цирке.
Алабама поникла: с чего это ей почудилось, будто в затуманенных янтарных глазах мадам мелькнула доброта? Ведь над ней откровенно смеялись.
– Будем работать завтра в три часа.
Вечер за вечером Алабама растирала ноги кремом «Элизабет Арден». Над коленом, где была порвана мышца, проступили синяки. В горле ощущалась такая сухость, что поначалу Алабама заподозрила у себя простуду и поставила градусник, но температура оказалась нормальной – Алабама даже расстроилась. Надев купальный костюм, она пыталась поупражняться дома, приспособив под станок спинку софы в стиле Людовика XIV. Упрямства ей было не занимать, и она, превозмогая боль, хваталась за вызолоченные цветы на спинке. Заснула она, просунув ноги между прутьями железной кровати, и несколько недель потом проспала со склеенными пальцами, добиваясь выворотности стоп. Уроки были пыткой.
Прошел почти месяц, прежде чем Алабама наконец-то смогла стоять прямо в балетной позиции, сохранять равновесие, держать спину; как скаковая лошадь в узде, научилась разворачивать плечи так, чтобы их линия была вровень с линией бедер. Время двигалось скачками, подобно стрелкам на школьных часах. Дэвид радовался увлечению жены. Это освобождало его от вечеринок, так как Алабама, у которой болели все мышцы, в часы досуга предпочитала оставаться дома. Теперь, когда у нее появилось занятие и она перестала требовать постоянного внимания, Дэвид мог больше работать.
В темноте, не в силах шевельнуться от изнеможения, Алабама устраивалась у окна, поглощенная желанием добиться успеха. Ей казалось, что, достигнув цели, она справится с демонами, которые пока еще довлели над нею, – то есть, проявив себя, она успокоится, ведь состояние покоя, как она думала, зависело от ее внутренней уверенности в себе, и благодаря танцу, который должен был стать каналом для прилива
